Секция жОстких игрушек

Рассказ: Машина на тропе войны

2009-11-16T16:47:48Z

Машина на тропе войны
Тяжёлый атомный многоцелевой крейсер «Атланта» повёл стволами автоматических пушек, отслеживая противника, но открывать огонь не стал. Снаряды пушек лишь оцарапали бы металлическую шкуру противостоящего «Атланте» крейсера «Иван Грозный» — такого же ТАМК, как и сама «Атланта». Тратить снаряды попусту было нельзя — металл в океане дорог.

Торпеды — вот, что сейчас нужно было потратить «Атланте». Торпеды — но торпедный аппарат по левому борту заклинило, а на месте правого уже два месяца красовался зарубцевавшийся сварочными швами шрам. Запчастей катастрофически не хватало.

Пока сервисные механизмы пытались разблокировать норовистый торпедный аппарат, «Атланта» произвела огонь самонаводящимися ракетами. Снарядов на залп из орудий ПВО «Иван Грозный» не пожалел, и кибермозг «Атланты» испытал электронный аналог сожаления. Такая трата...

Но залп оказался эффективен — из десяти выпущенных «Атлантой» ракет цели не достигла ни одна. И залп был дан в последний момент — так что сейчас вспомогательные минисубмарины крейсера противника суетливо подбирали из воды обломки, не выходя из-под огневого прикрытия.

«Атланта» даже залюбовалась слаженной работой маленьких подлодок — у неё самой осталась всего одна такая — и едва не прозевала сигнал. Кажется, у неё всё-таки будет торпеда.

Только вражеская.

Торпеда уверенно миновала все выпущенные целью обманки и ловушки, и несколько секунд «Атланта» лихорадочно решала, не пожертвовать ли последней субмариной. Нет. Дыру можно залатать, а новый металл сейчас ой как нужен. И если торпеда попадёт туда, куда она нацелилась...

Удар — тяжёлый, болезненный, мощный. Но не достаточно мощный, чтобы проделать большую дыру — «Иван Грозный» явно разделял стремление «Атланты» сохранить противника на плаву. Победить — да, но не потопить. Металл в океане... именно.

Торпеда несла не взрывчатку — точнее, не только взрывчатку. Из развороченной взрывом трубы, пробившей шкуру обшивки «Атланты», посыпались роботы-вредители — киберблохи, запрограммированные на разрушение коммуникаций корабля. «Атланта» лязгнула давно не использовавшимися динамиками общего оповещения. Ей было смешно — торпеда угодила туда, где у крейсера была самая мощная система электроинсектицидов. Вражеские паразиты и метра не пробежали.

Сервисные манипуляторы подхватили металлические трупики киберблох и уложили на ленту транспортёра. Следом отправилась сноровисто извлечённая из тут же залатанного корпуса торпеда. Транспортёр загудел, унося металлические останки на переплавку и форсированную переработку. Отлично — нужно же было из чего-то делать собственные снаряды.

А то, что у «Ивана Грозного» есть рабочий торпедный аппарат — это вообще здорово.

Наконец, собственный торпедный аппарат «Атланты» ожил — и крейсер тут же выпустил одну за другой две торпеды. Две — раз противник был столь любезен, что поделился металлом.

Корабли успели обменяться ещё семью артиллерийскими залпами, прежде чем сигнал опознавания с «Ивана Грозного» сменился на «свой». Одна из торпед достигла цели, а электроинсектициды «Ивана Грозного» не смогли остановить доставленных на его борт кибервредителей.

И не удивительно — они наверняка не были рассчитаны на крыс. Этих органических паразитов «Атланта» подхватила на последней своей жертве — поверженный корабль, к сожалению, пошёл ко дну, а вот крысы просто передислоцировались. «Атланта» же не стала их уничтожать, а изловила грызунов и имплантировала в них киберустройства. Отличная идея, отличный результат — «Атланте» всегда нравились эксперименты с органикой.

Пятнадцать минут спустя «Атланта» уже сходилась борт о борт с побеждённым противником. К палубе «Ивана Грозного» хищно потянулись манипуляторы с резаками и захватами — пришла пора полакомиться добычей. Нос «Атланты» раскрылся подобно цветку и в борт вражеского крейсера ударили гигантские челюсти на мощной длинной «шее», бывшей некогда палубным краном. Новое, пусть и не свежее, топливо для ракет, новая взрывчатка для снарядов, новая электроника для логических цепей! А новый металл позволит крейсеру не только отремонтироваться, но и провести модернизацию — последняя была так давно!

Корабль-каннибал не мог сдержать нетерпение в стремлении пожрать мускулы торпедных аппаратов и атомное сердце врага. Скорей, скорей, ведь «сердце» ещё бьётся, а автономные оборонительные системы «Ивана Грозного» не должны дать последний залп!

Из разверстой механической пасти «Атланты» вывалился огромный влажный язык. Нелепый, совсем не механический — скроенный из шевелящихся кусков живой кровоточащей плоти. Информация о том, зачем эта органика вообще нужна была на борту крейсера, давно утерялась — быть может, после очередного повреждения в бою, а может, после столь же очередной модернизации. Но кибермозг «Атланты» до сих пор помнил, что органика эта очень ценна и её нужно оберегать.

Вот прямо сейчас ей отчаянно требовалось питание — и «Атланта» жадно шарила языком во внутренностях раздираемого на куски противника в поисках одетой в форму вражеской органики.

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Машина на тропе войны» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «Машина на тропе войны» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Большой рассказ: Сердце тьмы

2009-08-11T10:31:29Z

Сердце тьмы
Роберт Ивери никогда не боялся старых кладбищ. Скорее, это им стоило его опасаться. Последние десять лет древние захоронения и храмы отчаянно прятали свои каменные останки по пустыням и джунглям, стараясь уберечь мёртвый покой гробниц от назойливого внимания археолога Франглийского Императорского университета.

Мбагешо, Сердце тьмы, оказался хитрее всех предыдущих обнаруженных им древних святынь, подумал Роберт. Новые кладбища археолог недолюбливал — люди не казались ему достаточно мёртвыми, если не пролежали в земле лет хотя бы двести. А лес, по которому сейчас продвигалась возглавляемая Робертом экспедиция, своей бесконечной колоннадой чёрных деревьев-обелисков напоминал как раз такое кладбище. Свежее, сырое, ещё не успевшее зарасти травой, скрепляющей своими корнями подземную тюрьму, где ворочаются покойники, устраиваясь поудобнее. А то и выбираясь на поверхность, чтобы закусить перед сном...

Джунгли Шиомба, Мёртвой тьмы, дышали древностью, и каждый их выдох разносил во мгле запах гниения и тлена. Тысячи лет назад гигантские деревья вцепились друг в друга костлявыми руками ветвей, сомкнув кроны, а листва заткала небо непроницаемым саваном. Нижние ярусы леса, лишённые живительного солнечного света и дождевой воды, вымерли и сгнили, став пищей для своих гигантских надгробий.

А вот это здорово, кисло улыбнулся Роберт. Пожалуй, любой мертвец, образовавшийся в этом лесу, превратится в компост раньше, чем решит прогуляться и пообедать. Представив себе ходячий пень-зомби, Роберт хихикнул — и тут же испуганно смолк. Сверху, из полузабытого археологом царства полдня, донёсся крик обезьяны. Здесь, во мраке вечной полуночи, он показался Роберту воплем баньши.

Нет! Роберт передёрнул плечами. Это не баньши, это птица удачи, просто у неё нелады с голосом. А предвещает она всем им величайшую археологическую находку последнего столетия! Роберт был убеждён, что под именем Мбагешо в этих джунглях скрывается величайшая тайна Африкании — полумифический Моргрел, Город золота.

Два года понадобилось молодому профессору, чтобы убедить руководство университета снарядить экспедицию в Африканию на поиски Моргрела. Два года эти напыщенные старые маразматики твердили «вздор!» и «авантюра!» — а Роберт терпеливо улыбался и вскоре возвращался с новыми доказательствами своей теории. Два года — и вот теперь лишь несколько дней отделяли настойчивого археолога от триумфа. Вскоре имя Роберта Ивери прогремит на весь научный мир — а его карманы лопнут от золота!

Мысли о славе и золоте грели душу франглийским археологам, озаряя их лица улыбками. Довольно бледными в этом мрачном и тревожном лесу, но всё же полными радостного предвкушения.

***
Невидимые щупальца страха, протянувшиеся из глубин леса, время от времени пробовали на прочность сияющую броню целеустремлённости белых первооткрывателей. Но очень скоро щупальца находили более лёгкую добычу — и, распавшись на нити, оплетали носильщиков-туземцев липкой паутиной. Сегодня утром экспедиция не досчиталась уже третьего носильщика. Либо ночью он ногами выразил своё отношение к походу, либо у страха была реальная плоть, и тело туземца-умбера сейчас удобряет один из «обелисков».

Роберту больше нравилась версия с побегом. Если нечто, живое или мёртвое, прячется в этом лесу и закусывает людьми, то скоро туземцы закончатся, и тогда... Впрочем, похоже, это неведомое «нечто» предпочитало аборигенов. И если бы оно не поглощало заодно поклажу носильщиков, археолог пожелал бы ему приятного аппетита. Туземцы-умберы не внушали Роберту доверия — с их покатыми лбами, кривыми зубами и маленькими глазками они выглядели так, будто их матери согрешили с обезьянами. Хотя Кларк Эйдон, антрополог экспедиции, был от умберов в восторге.

Чернокожий гигант Мтомба, туземец-проводник, был совсем из другой породы. Рослый, великолепно сложенный, с высоким лбом и правильными чертами лица — он был настоящим украшением своей расы. Мтомба выделялся среди своих соплеменников не только ростом и статью, но и поразительной для дикарей белозубостью. А также настроением — он то и дело обнажал свои великолепные зубы в широкой улыбке. «Да, бвана, это отличное место для привала!» — улыбка от уха до уха, взмах рукой. «Да, бвана, скоро дойдём!» — радостный смех, кулак кверху. «Нет, бвана, белых людей мне есть не приходилось...» — печальный вздох.

По-франглийски Мтомба говорил почти без акцента. Африканию он, по его словам, ни разу не покидал, зато неоднократно служил проводником для других белых, от которых и научился языкам.

Остальные туземцы относились к Мтомбе с опаской и почтением. Первыми никогда с ним не заговаривали и в глаза старались не смотреть, а указания исполняли молча и рьяно. Причины такого раболепия оставались для Роберта загадкой. Вождём умберов Мтомба не являлся — археолог разговаривал с вождём в деревне туземцев, где были наняты носильщики и проводник. За проводником — Мтомбой — пришлось куда-то посылать, и явился он лишь под утро следующего дня, выйдя из тумана, словно вызванный заклятиями дух леса.

Впрочем, скучным ожидание утра в деревне умберов совсем не было. Ночь соединила разукрашенных аборигенов в единого многоногого и многорукого зверя, превратившего деревню в преддверие ада. Зверь рычал и кричал, стучал в барабаны и бил ногами оземь, протягивал руки к пламени огромного костра и простирался ниц у алтаря. Смысла языческого ритуала Роберт не понимал, но кульминация до сих пор снилась ему по ночам. Жертву — кажется, это была обезьяна — зверь разодрал на части и наполнил её кровью кувшины, которые тут же пошли по рукам. Зверь толпы выл в экстазе — а из франглийцев не стошнило только Кларка.

***
Появление Мтомбы послужило членам экспедиции избавлением от кошмара. Они ни секунды не желали задерживаться в жуткой деревне умберов, дремлющей в утреннем тумане после ночной оргии первобытной жестокости. Не считая, разумеется, всё того же Кларка — его чуть ли не силком тащить пришлось.

Проводник из Мтомбы получился даже лучше, чем ангел-спаситель. В течение двух недель отряд продвигался по джунглям быстро и, насколько мог судить по компасу Роберт, практически по прямой. Как туземцу удавалось находить путь в кромешной тьме, оставалось загадкой — но он уверенно шёл впереди, без света, и следующему за ним Роберту лишь с большим трудом удавалось не потерять эбеновое тело Мтомбы из виду в неверном свете своего факела.

Но постепенно археологу становилось всё проще разглядеть проводника. С каждым шагом тьма вокруг расступалась — мёртвый лес понемногу разжимал свою холодную хватку. Древнее зло, почувствовав касание живого солнечного тепла, сонно смежило чёрные веки — и из просветов в лесном пологе на усталых и бледных путников глянуло небо.

Сообразив, что означают эти ярко-синие пятна наверху, Роберт остановился и громко расхохотался. Мтомба обернулся к нему, сверкнув белками глаз, и широко улыбнулся в ответ:

— Да, бвана! Мы почти дошли!

Древние джунгли уступали место относительно молодой поросли. Буйно разросшаяся трава, густые заросли кустарников и переплетения лиан, причудливо нарезающих уже почти забытый людьми солнечный свет, — эти джунгли выросли там, где некогда была расчищена земля перед городом. Жизнь бурлила здесь, звенела крыльями насекомых, пела птичьими голосами и кричала во все обезьяньи глотки.

Правда, никого из музыкантов этого дивного оркестра жизни не наблюдалось.

Впрочем, Роберта это ничуть не удивляло. Шум, с которым экспедиция врезáлась в заросли, прорубая себе дорогу длинными ножами, наверняка распугал всю живность. Стремясь скорее добраться до заветного города, франглийцы наступали друг другу на пятки. От нетерпения Роберта буквально трясло, он даже не заметил, как в дюйме от его уха просвистел нож шедшего позади Кларка. Свистит и свистит — мало ли здесь насекомых, пусть даже ни одного не видно. Зато там, впереди, за Мтомбой, широкими взмахами прокладывающим тропу с равномерностью и целеустремлённостью лесоповальной машины, были они — слава и золото! Куда интереснее насекомых, считал Роберт.

Словно отважные эритроциты, плывущие против течения по артерии, франглийцы во главе с туземцем пробивали себе дорогу к Сердцу тьмы. Нож прорезал пустоту — и в глаза археологов вонзились лезвия невыносимо яркого солнечного света. Вскрикнув, Роберт закрыл глаза рукой и отшатнулся назад, едва не насадившись спиной на нож Кларка. Отчаянно щуря заслезившиеся глаза, франглийцы бросились вперёд — и подошвы их ботинок застучали по каменным плитам мостовой. Мбагешо!

Роберт набрал в грудь воздуха, собираясь завопить от радости, но тут шум за спиной вынудил всех обернуться. Изумлённые франглийцы увидели, как в листве растворяются чёрные спины носильщиков. О недавнем членстве туземцев в экспедиции говорила лишь поклажа, сваленная грудой на расчищенной тропе — похоже, умберы не захотели больше иметь ничего общего не только с Мбагешо, но и с белыми безумцами. А может, справедливо рассчитывали развить без груза бóльшую скорость улепётывания.

— Вот те на! — Билли Уотсон, шедший замыкающим, озадаченно почесал голову зажатым в кулаке ножом и тут же ойкнул, едва не порезавшись.

— Не важно! Проводник с нами, ну и дьявол с ними. — Роберт махнул рукой, увлекая всех за собой: — Вперёд!

***
Каменное горло полуразвалившихся врат проглотило путников — и тотчас все звуки в джунглях смолкли, словно отсечённые. Так и не показавшаяся на глаза лесная живность исчезла внезапно, как и появилась. Да и была ли она вообще? Или то древний город заманивал добычу в своё тёмное логово?

— Моргрел... — шептал Роберт, озираясь по сторонам и непроизвольно протягивая руки ко всему, что видел.

На серых каменных костях древнего города блестело золото статуй и инкрустаций. Жёлтый блеск таял на глазах — небо над головой стремительно темнело, тяжелело, прижималось к земле серыми тушами туч. Острые зубы крыш вспороли облакам брюхо — и о каменные плиты насмерть разбились первые капли дождя. Облизав повлажневшие губы, Роберт ощутил привкус железа — будто небеса истекали кровью.

Легенды преувеличивали — город не был целиком выстроен из золота. Однако, это определённо был Моргрел — изломанные, словно корчащиеся от боли золотые письмена на стенах и колоннах взывали к незваным гостям из глубины веков на хорошо знакомом, хоть и не до конца понятном Роберту языке. Это был язык дамманского манускрипта, краеугольного камня теории молодого профессора. Теории, подтвердившейся с золотым блеском!

Осторожность изменила археологу — ребёнок, пробравшийся в вожделенный парк аттракционов, Роберт почти бежал по центральной улице древнего города, намного опередив товарищей. Пахло сырой землёй и мокрым камнем — бывшая главная артерия Моргрела, прорезавшая плоть города с запада на восток, напоминала свежеразрытую могилу. Джунгли остались за городской стеной — лишь редкие пучки бледной, седой травы пробивались между камнями клубками могильных червей. Но археолог уже не обращал внимания на кладбищенские ассоциации — вокруг была изваяна в камне и отлита в металле вечная слава Роберта Ивери!

На постаментах будущая слава археолога мокро блестела под дождём золотом статуй. Древние цари, а может, и местные божества — негроидные черты надменных лиц изваяний не оставляли сомнений в туземном происхождении цивилизации Моргрела. В этих лицах Роберту чудилось что-то знакомое. Он не удивится, если вскоре Кларк объявит умберов выродившимися потомками здешних владык.

Мтомба не глядел по сторонам, он молча и сосредоточенно поглощал расстояние широкими шагами — как две недели до этого вёл отряд по джунглям. Будто Моргрел звал его тогда и сейчас, и туземец следовал за гипнотическим зовом в самое нутро города. Роберт едва поспевал за чернокожим, но потерять кроме носильщиков ещё и проводника франглийцу совсем не улыбалось.

Влажная каменная плоть улицы разошлась в стороны — артерия встретилась с породившим её сердцем. В центре огромной площади, вмещавшей когда-то, должно быть, всех жителей города, возвышалась пирамида — покрытый надписями и рисунками, украшенный золотом каменный колосс. Высочайшая постройка в городе — каменный клинок глубоко вонзился в свинцово-серую плоть нависших над Моргрелом туч.

Добравшись к подножию, Роберт уже запыхался и промок с головы до ног — но, вслед за Мтомбой, археолог устремился по украшенным золотом ступеням пирамиды к вершине. Несколько раз поскользнувшись на мокром камне, Роберт упорно поднимался вслед за проводником — с каждым шагом всё больше погружаясь в холодный туман. Струи дождя хлестали по плечам и спине, ледяная вода затекала за шиворот и острыми когтями впивалась в позвоночник.

Острия у позолоченного клинка пирамиды не оказалось. Стоя на последней ступени и стараясь отдышаться, Роберт через плечо Мтомбы разглядывал огромную плиту по пояс высотой и пять обелисков по её углам — гигантская рука, протянувшая ладонь хмурому небу. Чистое золото! От волнения у Роберта перехватило дыхание — и он даже не сразу сообразил, на что именно он смотрит.

Обойдя застывшего, словно в параличе, Мтомбу, Роберт опустился на колено перед плитой и провёл пальцами по мокрым пластинам её испещрённой надписями и рисунками поверхности. Тысячи лет назад по драгоценному металлу дождевыми потоками текла кровь жертв — и археолог почему-то не сомневался, что гигантская рука подносила кровожадным небесам отнюдь не животных.

Лишённый служителей, алтарь уже многие века с голодной тоской тянулся к небу, но он не пустовал. Роберт поднял с плиты нож — тоже золотой, и потому незамеченный археологом сразу. Длинный и узкий — такой, наверное, удобно всаживать в сердце. Роберт задумчиво попробовал пальцем лезвие и тут же вскрикнул от острой боли. Кровь брызнула на золото алтаря, немедленно впитавшись в щели между пластинами, а археолог отбросил жертвенный нож, зажав рану на пальце. Похоже, алтарь и впрямь соскучился по крови.

За спиной раздалось шипение и Роберт, вскочив на ноги, обернулся. Мтомба медленно отступал — его красивое лицо исказилось непонятной гримасой, белые зубы сверкали в зверином оскале, а глаза вылезали из орбит. Бросив взгляд на окровавленные руки белого археолога, туземец развернулся и бросился по ступеням вниз.

— Постой!.. — растерянно крикнул Роберт, но Мтомба уже одолел треть спуска и явно не собирался притормаживать.

Пожав плечами, Роберт стал спускаться вслед за проводником — и чуть не свалился от неожиданного толчка. «Катись отсюда!» — неделикатно намекнула пирамида, и Роберт едва не последовал рекомендации — но всё же удержал равновесие и ускорил спуск. Тут ещё и землетрясения бывают? Нечего сказать, милый город!

Уже почти достигнув подножия алтаря, Роберт вдруг осознал, что уже некоторое время слышит странный гул. Редкие, мощные удары на самой границе ощутимого, вплетающиеся в шелест дождя — биение огромного сердца, аккомпанирующее шуму крови в сосудах.

— Эй, Роб, что с твоими руками? — рядом с Мтомбой перед ступенями стоял Кларк и, как и туземец, пристально глядел на руководителя экспедиции, превращающего ладонями дождевую воду в кровь.

— Ничего. Порезался, — Роберт мотнул головой и поделился впечатлениями: — Наверху алтарь. Золотой. И жертвенный нож. Острый.

— Алтарь? Нож?! — антрополог отпихнул туземца и бросился вверх по ступеням: — Это же великолепно!

— Потрясающе, — согласился Роберт. Пораненный палец сильно болел, из-за чего археолог буквально проталкивал слова сквозь зубы. — А с тобой-то что? — резко окликнул он проводника.

Тот в ответ мотнул головой, невольно передразнив Роберта, и ткнул пальцем вслед Кларку:

— Смотрите, бвана.

Бвана посмотрел. Тучи поджали рыхлые животы, поднявшись выше, словно серое небо делало вдох. Блеснуло золото обелисков, и с вершины пирамиды донёсся радостный вопль Кларка.

А потом невидимое сердце гулко ударило снова — и обелиски с грохотом рухнули. Гигантская золотая ладонь сжала антрополога, и из раздавленного человеческого тела в небо ударил карминовый фонтан.

— Пресвятая Марианна... — Роберт прижал ладони к лицу и его рот наполнился кровью.

Археолог рухнул на землю — но не столько от потрясения, сколько от нового подземного толчка — на этот раз куда более сильного. Земля задрожала, а из пирамиды раздался скрежет и лязг. Колосс преображался на глазах — каменные и золотые блоки выдвигались из него, ступени вставали вертикально, а из обнажающегося нутра пирамиды наружу лезли уродливые золотые механизмы.

— Не время молиться, бвана! — к проводнику вновь вернулись сосредоточенность и решимость, одним движением мощных плеч он поднял франглийца на ноги. — Время быстро-быстро бежать!

— Н-но ч-ч-что... — шок лишил Роберта дара речи, археолога колотил озноб.

— Алтарь пьёт кровь, бвана! Кровь это его жизнь. Чем больше он выпьет, тем больше оживёт!

— От... — не успел археолог удивиться осведомлённости своего проводника, как тот метнулся прочь от пирамиды, увлекая Роберта за собой.

— Эй, что тут у вас творится? — из переулка на площадь навстречу беглецам, с любопытством озираясь, вышел Билли Уотсон.

Роберт открыл рот, судорожно глотая воздух на бегу, но ответить не успел. Колонна справа от Билла обратилась каменной, увенчанной золотыми лезвиями клешнёй. Блеснул жёлтый металл — и дикий вопль выпотрошенного франглийца отразился от древних стен.

Сердце тьмы забилось громче, упиваясь кровью. Город оживал — и спотыкающийся на бегу, охваченный ужасом Роберт вдруг понял, что хотел сказать ему Мтомба. Весь Моргрел, весь этот проклятый город был одним огромным алтарём. Чудовищным големом, чьей пищей была человеческая кровь.

И Роберт сам спустил каменного монстра с цепи.

Спасающиеся бегством пробежали мимо ещё одного переулка — бывшего, сейчас стены сошлись вплотную, соединив свою золотую инкрустацию в изображённую с большим чувством сцену жертвоприношения. Из щели между стенами над лужей крови торчала рука — Роберт не смог определить, кому из членов экспедиции она принадлежала.

— Стойте, бвана!

Но Мтомба опоздал. Каменные плиты мостовой внезапно ушли у Роберта из-под ног, и археолог повис над провалом на одной руке, которую так и не выпустил Мтомба. На счастье франглийца, у чернокожего оказалась крепкая хватка — не успел Роберт опомниться, как Мтомба выдернул его из ловушки. Казалось, страх увеличивал силы туземца с каждым ударом невидимого сердца города-вампира.

Золотые копья на дне волчьей ямы пили кровь двух человек. Кажется, те были ещё живы. Роберт мгновение смотрел в гаснущие глаза товарищей, не зная, что предпринять — но тут подземные механизмы, заправившиеся кровью, снова сработали. Золотые копья медленно разошлись в стороны — и с хрустом разодрали человеческую плоть.

— Мы умрём! — всхлипывал Роберт, зажимая окровавленными ладонями уши, чтобы не слышать жуткого сердцебиения Моргрела.

— Нет, бвана! — Мтомба бежал по улице с беспомощным франглийцем на руках. Перепрыгивал внезапно раскрывающиеся, как алчущие пасти, ямы, с поразительной ловкостью уклонялся от цепких когтистых лап ненасытного города. — Мы не умрём, бвана! — Смех чернокожего заглушал плач белого. — Только не сегодня!

***
Паровое сердце «Амбассадора» гулко забилось, пробуждая рукотворного зверя ото сна. Дрожь прокатилась по металлической шкуре, зверь потянулся, разминая рёбра шпангоутов, и рыкнул паровым свистком, распугав облюбовавших его спину чаек.

В тёплых объятиях залитого солнцем порта Тарвиники так хорошо спалось, но пришло время франглийскому океанскому лайнеру возвращаться домой.

Вдохнув солёный морской воздух, Роберт невесело рассмеялся. Телеграмма, отправленная им вчера, должна была полететь вперёд него в Лондиниум белой чайкой триумфа. Но вместо этого в путь отправился чёрный ворон некролога. Стоил ли Моргрел всех этих жертв? Роберт кисло улыбнулся нечаянному каламбуру.

— А вы не унываете, Роберт Ивери.

Повернувшись, изумлённый археолог увидел перед собой широко улыбающегося Мтомбу. Белый костюм, сшитый по последней парижанской моде, превратил дикаря в респектабельного джентльмена. Интересно, где Мтомба раздобыл такой шикарный наряд — и, главное, как уговорил капитана принять на борт чернокожего пассажира?

— Мтомба, друг мой! Как ты здесь оказался? Я думал, ты ещё вчера отправился домой.

Полгода назад франглиец и представить себе не мог, что назовёт чернокожего своим другом. Злая магия Моргрела сподобилась на одно доброе чудо.

Бывший проводник засмеялся и взмахнул рукой:

— Вы столько рассказывали о Франглии, что мне захотелось там побывать. — Жестом опытного фокусника Мтомба извлёк из внутреннего кармана пиджака нечто длинное, блеснувшее на солнце золотом: — У меня есть для вас... кажется, вы это называете «сувенир».

Дрожащими руками Роберт принял моргрелский жертвенный нож. Первым порывом было вышвырнуть страшный подарок за борт, но археолог в Роберте взял верх. Он провёл пальцами по испещрённой символами рукояти, словно гладя шкуру опасного зверя. К лезвию прикасаться не стал — Роберт считал, что и одного раза более чем достаточно.

— Как думаешь, почему он нас отпустил? — голос археолога треснул, словно древние камни Моргрела.

— Вполне очевидно, — в очередной улыбке Мтомба показал все тридцать два белоснежных зуба. — Моргрелу нужно больше жертв, чтобы пробудиться окончательно.

— Так и сожрал бы нас.

— Нас всего двое, Роберт Ивери. Но после вашей вчерашней телеграммы к Моргрелу скоро отправятся десятки новых экспедиций.

— Пресвятая дева Марианна... — Роберт поёжился от могильного холода предчувствия. — Надеюсь, идиотов не найдётся.

Мтомба молча покачал головой, не прекращая улыбаться.

— Мда... Выходит, я наживка. Мило. И довольно дальновидно как для груды камней. — Роберт вздохнул и повертел нож в руках. Что это за бурое пятно? Да нет, не может быть, тот нож ведь остался на алтаре. — А почему уцелел ты?

— В родном доме и стены помогают — так, кажется, вы говорите. — Громкий смех Мтомбы неожиданно резанул слух Роберта скрежетом золотых механизмов. Археолог отпрянул от бывшего проводника, со страхом уставившись в его сверкающие глаза. Что это с ним? — Но постоянно сидеть в родном доме довольно скучно. — Это лицо... Нет, даже в Моргреле статуи не оживают. Но тогда... — Я благодарен вам и вашей экспедиции: мне нужна была свежая кровь, чтобы восстановить силы и выбраться в мир на прогулку. И поверьте, Роберт Ивери, — древний бог Моргрела отвесил археологу шутливый поклон, — мир вам этого не забудет!

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Сердце тьмы» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Статья: Относительная чушь, или Загадки мироздания

2009-03-28T15:34:35Z

Ещё со школы мне не давали покоя три загадки — происхождение пыли, квантовая физика и теория относительности. А ещё — почему небо голубое. А ещё — почему самолёты летают. А ещё — как устроены атомные бомбы. А ещё... Впрочем, сегодня не об этом. Ну или не только об этом.

С небом¹, самолётами², бомбами³ и пылью⁴ я со временем разобрался, другим же забавным явлениям, вроде силы Кориолиса⁵, невесомости в космосе⁶ или трамвайных стрелок⁷, я нахожу объяснение по мере того, как с ними случайно сталкиваюсь — благо придумали такую штуку, как Википедия. А на квантовую физику я просто забил — в конце концов, это лишь математическая абстракция (пока что), да и Эйнштейн (говорят) признавался, что он в ней не шарит, хоть в некоторой степени сам и сочинил. Короче, не интересна она мне сейчас, и потому сегодня опять-таки не об этом.

Сегодня о том, что вызывает во мне вспышку агрессии всякий раз, как я наталкиваюсь на спекуляции по поводу. А именно — по поводу специальной теории относительности.

Прелесть ситуации в том, что я даже не уверен, что прав. Я просто не располагаю достаточным количеством информации, чтобы подтвердить или опровергнуть своё мнение. Всё, что мне доступно — это спекуляции на тему, но именно эти спекуляции и вызывают во мне ярость...

Короче, дело вот в чём. Специальную теорию относительности в непрофессиональном обществе принято понимать так, что скорость света абсолютна (и превзойти её нельзя), а время при приближении к этой скорости тела, обладающего массой, растягивается.

Некоторое время это было весьма популярной темой в фантастике — мол, отправляетесь в путешествие на околосветовых (релятивистских) скоростях на год, а по возвращении обнаруживаете, что на Земле прошло сто лет.

С самой школы, когда я это впервые прочитал, данная концепция казалась мне вопиющим бредом. Потому что я мог опровергнуть её элементарным примером. Возьмём Солнце — и два фотона, взлетающих с него с противоположных сторон. Относительно Солнца их скорость равна скорости света. Но друг относительно друга — две скорости света. Вуаля, ограничение преодолено.

Но учебник намекал, что если всё подставить в правильные уравнения, то мы всё равно получим одну скорость света. Как это так, учебник не объяснял (он вообще мой пример не рассматривал), а предлагал просто поверить ему на слово. Я, естественно, не верил, и не верю до сих пор.

Расстояние между двумя фотонами через секунду увеличится на 600 тысяч километров. Это две скорости света, а все «физики» могут с разбега убиться об стенку.

Насчёт замедления времени — столь же очевидная нелепица. Во Вселенной нет абсолютной системы координат. Если корабль удаляется от Земли со скоростью света, это в то же время означает, что Земля удаляется от корабля со скоростью света. Выходит, и там, и там время должно замедлиться — относительно друг друга — и все останутся при своих.

Со временем, прочитав более (но, к сожалению, не достаточно) умную книжку, нежели школьный учебник по физике, я начал догадываться, откуда растут ноги у этой популярной спекуляции.

Всё дело в ~~волшебных пузырьках~~ запаздывании сигнала. Единственным средством передачи информации в космосе служит свет (ну или, если брать в общем, электромагнитный импульс), а он имеет ограниченную скорость.

Допустим, с Земли стартует корабль в 15:00 и в ужасе мчится прочь со скоростью света. Мы договорились с капитаном корабля, что он каждую секунду будет посылать нам сигналы точного времени. Вот 15:01, и корабль посылает нам сигнал «15:01». В это время корабль находится уже в 300 тысячах километров от нас — и сигнал этот со скоростью света доплетётся к нам только через секунду. То есть в 15:02 (по нашим часам) мы получим сигнал с корабля «15:01». Отставание на секунду.

В 15:02 корабль снова отправит нам сигнал — но этот сигнал будет идти к нам уже две секунды, ведь к этому времени корабль улетел от нас на 600 тысяч километров. Значит, сигнал «15:02» мы получим в 15:04 по нашим часам. Отставание на две секунды.

Очевидно, что с каждой секундой отставание будет расти в арифметической прогрессии — и мы получим иллюзию того, что время на корабле бесконечно замедляется относительно нашего. Но это лишь отставание сигнала, на самом деле никто никуда не замедляется.

Правда, есть здесь один подвох. Относительно чего скорость сигнала будет скоростью света? Если относительно корабля, то до нас сигнал не дойдёт никогда — фотон просто повиснет в космосе относительно нас. Если же скорость сигнала равна скорости света относительно нас, то неясно, чем улетающий корабль смог испустить сигнал с двойной скоростью света.

А вот спекулянты утверждают, что скорость сигнала будет одинаковой и для нас, и для корабля. Но как это может быть — не объясняют. Ведь тогда световой сигнал, выпущенный по ходу корабля, будет одновременно и лететь рядом с кораблём (относительно нас у них обоих скорость света), и обгонять его на триста тысяч километров каждую секунду (скорость сигнала должна быть равна скорости света относительно корабля).

Это как с арбузом, который на самом деле ягода. «Это невозможно понять, это нужно просто запомнить». ©

Как вы уже, наверное, догадались, анонсированные вспышки агрессии вызываются у меня не столько спекуляциями на данную тему авторов фантастики и публицистики, сколько моей собственной неспособностью логически разрешить озвученное противоречие. Я просто не располагаю достаточными данными — результатами опыта с кораблём. В конце концов, не важно, как оно может быть — главное, как оно есть. А я этого не знаю.

Мне бы хотелось где-нибудь зажать в углу настоящего учёного (а лучше двух) и узнать, наконец, позицию официальной науки по этому вопросу. Возможно, я не прав, а популяризаторы правы. Возможно, прав я, а дураки они. А возможно, прав я, но эффект замедления времени всё равно есть — потому что прав я не до конца, а лишь в пределах здравого смысла.

P.S. Если вам всё ещё мало дилетантских размышлизмов, можете взглянуть ниже =)

Мои личные заблуждения на данный момент таковы:

1.
С голубым небом всё оказалось просто: степень рассеяния света в среде зависит не только от плотности и корпускулярности среды, но и от длины волны этого света.

Свет синей части спектра рассеивается значительно сильнее красной. Поэтому в отсутствии прямого источника белого света мы видим синий свет (голубое небо и синие сумерки), а в запылённой атмосфере можем наблюдать красочные закаты — потому что из-за повысившейся плотности и корпускулярности среды получил возможность рассеяться и свет остальной части спектра.

Правда, данный ответ влечёт за собой другой вопрос — почему свет разной длины волны рассеивается в разной степени. Но этот вопрос меня интересует редко.

2.
Только с появлением интернета я смог узнать, в чём же соль подъёмной силы и как она проявляет себя не только с крылом самолёта, но также и с пропеллерами самолётов и вертолётов.

Если вкратце: всё дело в хитрой форме крыльев (и лопастей винтов) — сверху они выпуклые, а снизу более плоские. В результате воздушный поток, набегающий на крыло, вынужден пробегать по верху крыла более длинный путь, чем по низу. Поток весь вытягивается, стараясь поспеть по верху крыла за то же время, что и по низу. И в итоге его плотность сверху крыла падает, а образовавшаяся разница давлений всасывает крыло вверх. Ну или винт — в нужном направлении (у вертолёта вверх, у самолёта вперёд).

Кстати, насчёт вертолётного винта. Понятно, что он, в отличие от крыла самолёта, сам создаёт себе этот бегающий поток — при помощи вращения лопастей. Нюанс в том, что при движении вертолёта вперёд скорость воздушного потока справа от оси движения оказывается выше (скорость вращения лопастей + скорость движения вертолёта), чем слева (скорость вращения лопастей – скорость движения вертолёта). Таким образом, справа от оси движения подъёмная сила оказывается больше, и чтобы вертолёт не перекашивало — перекашивают плоскость вращения лопастей.

Чтобы при вращающихся лопастях угол перекоса оставался постоянным (и регулируемым — в зависимости от скорости и направления перемещения вертолёта), а также чтобы вертолёт мог менять угол крена и тангажа, конструкторам пришлось придумать автомат перекоса. Глядя на этот автомат, подозреваю, что конструкторам для начала пришлось сходить на перекур. Причём ушёл на перекур ещё Леонардо да Винчи в 16-м веке, а вернулся Борис Юрьев аж в 20-м.

И хотя сейчас я более просвещён, чем в школьные времена, для меня всё равно было бы удивительно, что самолёты и вертолёты летают и не падают. Но они ведь падают.

3.
Как человек, практически всю жизнь проживший в 80-ти километрах от Чернобыля, я и в школе до некоторой степени представлял себе принцип действия ядерной бомбы. Вполне понятное любопытство. Правда, вся информация тогда сводилась к «взять два куска урана и шарахнуть один об другой, так чтоб в сумме получилась критическая масса — 50 кило, шарик размером с апельсин».

При таких раскладах, естественно, было непонятно, во-первых, почему Чернобыль не шарахнул, а только пыхнул, а во-вторых, что ж так долго возились с изобретением ядерной бомбы.

Впоследствии, когда я копнул вопрос поглубже (как всегда, не нарочно), выяснилось, что Чернобыль не мог шарахнуть при всём желании (тут мне стало обидно), а атомную бомбу действительно фиг соберёшь (тут мне стало грустно).

Если утрировать, то дело (как оно видится мне) вот в чём. Уран — штука не только «горячая» (радиоактивная), но и горячая — вследствие именно своей «горячести». Какая-то часть атомов урана в данный момент всегда распадается, высвобождая нейтроны и тепловую энергию. Эти нейтроны захватываются другими атомами урана, атомы давятся и тоже распадаются, опять-таки с выделением нейтронов. Таким образом, реакция распада поддерживает сама себя.

Чем больше нейтронов в окружающей среде, тем активнее идёт распад. То есть, чем больший кусок урана мы возьмём, тем горячее он будет во всех смыслах.

Если вы возьмёте два куска урана общей массой в критическую и попробуете их столкнуть, вы расплавите всё то, чем попытаетесь это сделать. А сами куски урана расплавятся тоже и разбрызгаются вокруг. В лучшем случае, взрыв произойдёт — но не атомный. Это и случилось в Чернобыле — урановые стержни, лишённые охладителя, бешено разогрелись, а когда в реактор всё-таки пустили воду, они превратили её в пар — и паровым взрывом радиоактивную дрянь разбрызгало по окрестностям. И соседям тоже досталось.

Но для ядерного взрыва нужна ядерная реакция — а она требует, чтобы все ядра были собраны в могучую кучку, а не распространялись во все стороны, как спам-рассылка. Именно над этим с подачи Эйнштейна так долго корпели учёные в Лос-Аламосе — пытались собрать установку, которая направленными взрывами соединит куски урана в достаточно плотное целое раньше, чем выделение тепла уничтожит весь механизм и сам уран.

И они её таки собрали, и даже испытали — сначала в Аламогордо, а потом и в Хиросиме. А зачем была Нагасаки, спросите вы? А я вам скажу — на Нагасаки сбрасывали совсем другую бомбу.

Водородная бомба, в отличие от классической атомной бомбы на уране, производит «Бздыщ!» не за счёт реакции ядерного распада, а за счёт реакции ядерного синтеза — из обозначенного в названии водорода («тяжёлого» дейтерия и ещё более «тяжёлого» трития) синтезируется гелий. Запалом для реакции синтеза служит температура в пятьдесят миллионов градусов — и обеспечивает её уже не уран, а плутоний.

Плутоний, в отличие от урана, в земной коре так просто не валяется — образуется он в ничтожных количествах, а полураспадается очень быстро. Поэтому его приходится клепать искусственно. Ну как «приходится»... Мало для кого секрет, что «радиоактивными отходами» на некоторых типах атомных электростанций является оружейный плутоний — так что, к примеру, Украина, являясь державой официально безъядерной, держит при этом большой плутониевый кукиш в кармане. Но мы отвлеклись.

Взорвать урановую бомбу — дело хлопотное, и чем больше мы хотим взорвать урана, тем оно хлопотнее. Поэтому мощность урановых атомных бомб ограничена чисто технически — после определённого предела практически невозможно заставить вступить в реакцию всю массу урана. Мощность же водородных бомб, чисто теоретически, ничем не ограничена. Другое дело, что заставить взорваться плутоний — та ещё задачка.

Задачка эта решается способом, подробностей которого я уже не помню. Но в общих чертах я его вам навру. У плутония по сравнению с ураном есть одна особенность — если вы решите столкнуть два куска плутония и даже успеете это сделать до того, как они расплавятся, плутоний всё равно не взорвётся.

Оказывается, «критическая масса» — это всё фигня и липа. Критической является плотность потока испускаемых нейтронов. Положительный момент в этом — можно устроить атомный взрыв, не располагая пятьюдесятью кило урана. Поэтому, если кто не знал, существует ядерная артиллерия. Снаряды там мощностью всего в килотонну тротилового эквивалента — а при использовании «критической массы» взрыв мощностью меньше 20 килотонн получить нельзя.

Отрицательный момент — возникает вопрос, как же надо извернуться, чтоб всё-таки взорвать плутоний. И конструкторы извернулись. Для атомного взрыва сначала соединяют бериллий и полоний — это обеспечивает резкий выброс нейтронов. А потом хитрым взрывом заставляют плутоний перейти в одно из своих состояний (а их у плутония, оказывается, целых семь), в котором плотность плутония гораздо выше, чем в обычном металлическом состоянии. Благодаря этому, плотность потока нейтронов, запертых в сфере из урана, оказывается просто дикой — и вуаля! В смысле, ба-бах! Плутоний неудержимо взрывается.

А потом уже можно кидать в топку водород — чем больше бросите, тем мощнее будет термоядерный взрыв.

4.
Ну, сейчас-то почти все в курсе, что пыль — это по большей части пылевые клещи и отмершие частицы человеческой кожи. Поэтому в нежилых домах пыли куда меньше, чем можно было бы предположить.

5.
С термином «сила Кориолиса» я периодически сталкивался, но в чём суть явления, нигде толком не говорилось. Лишь какие-то смутные слова о том, что любое тело на поверхности Земли ей подвергается. И только относительно недавно я узнал, что всё, в общем-то, элементарно.

Представьте себе, что вы — точка недалеко от центра вращающегося круга. И вам вздумалось добраться до края этого круга. Каждая точка на круге обладает линейной скоростью (вектор которой направлен по касательной к окружности — траектории вращения данной точки) и угловой скоростью (угол поворота за единицу времени, ну или число оборотов в единицу времени, если так удобнее). Угловая скорость для всех точек круга, ясное дело, одинаковая — если круг совершает полный оборот за секунду, то это же делает и каждая его точка, иначе круг бы просто порвался.

Иное дело скорость линейная — она напрямую зависит от удаления точки от центра. Чем дальше от центра находится точка, тем шустрее ей приходится двигаться, чтобы успеть совершить полный оборот вокруг центра за секунду. Общеизвестное обстоятельство, на котором строятся повышающие передачи. Вы делаете один оборот педалями — этот же оборот делает зубчатое колесо, посаженное с педалями на одну ось. Маленькое зубчатое колёсико, соединённое с большим цепью, из-за этой цепи вынуждено вращаться с той же линейной скоростью, что и большое — а значит, с более высокой угловой. А велосипедное колесо, посаженное с маленьким на одну ось, принимает его угловую скорость как свою и тоже бешено вращается. Красота.

Ну, а сила Кориолиса — из этого общеизвестного обстоятельства неизбежное следствие. Вы помните, что вы точка недалеко от центра? Так вот, вы устремляетесь к краю — и по пути проходите точки, которые обладают одной с вами угловой скоростью, но всё возрастающей (по мере удаления от центра) скоростью линейной. Эти точки обращаются вокруг центра линейно быстрее, чем вы — и потому они начинают убегать от вас в сторону вращения. С точки же зрения остальных точек этого круга вас начинает заносить против вращения.

Так что если вы будете лететь с севера на юг Земли достаточно быстро, вас с точки зрения наземного наблюдателя начнёт сносить на запад — это и есть сила Кориолиса.

6.
Космонавты, болтающиеся на орбите, находятся в состоянии невесомости — и это кажется очевидной нелепицей. Ведь если земного притяжения уже на такой высоте нет, то какого чёрта над нами висит и не сваливает Луна? И, главное, в какой момент при подъёме на орбиту исчезает сила тяжести?

Конечно же, сила притяжения Земли на околоземной орбите есть, хотя и несколько меньше, чем на поверхности планеты. Но космонавты всё-таки летают в невесомости. Объяснения этому, как мне кажется, два, в зависимости от того, какую систему координат вы предпочитаете.

В неподвижной системе координат весь прикол в том, что космонавты не просто висят на орбите, они по ней двигаются — с первой космической скоростью, между прочим. И если они на этой скорости сунутся в атмосферу, то просто сгорят, что и происходит с непутёвыми спутниками и метеоритами. Так вот, космонавты не чувствуют притяжения потому, что находятся в вечном падении на Землю — а не падают потому, что благодаря первой космической скорости (линейной! то есть направленной по касательной к орбите) успевают подняться над горизонтом достаточно, чтобы это падение компенсировать.

Но ведь в падении они вроде как должны ускоряться? Тут нам на помощь приходит другая система координат — вращающаяся. В этой системе всё неподвижно, но из самого её вращения появляется ещё одна сила — центробежная. Вы крутите ведро на верёвке, а ведро стремится вырваться и улететь от этого психа.

Чем быстрее вы крутите ведро, тем сильнее оно стремится удрать — это центробежная сила и есть. А вы, удерживая верёвку, исполняется роль силы тяжести. Если вы отпустите ведро, оно улетит, а если потянете к себе — упадёт. А пока силы равны, ведро себе вращается. Так же вращаются космонавты вокруг Земли — и, поскольку силы, тянущие их в противоположные стороны, равны, они ничего не чувствуют.

Где здесь подвох, я ещё до конца не понял.

7.
Как работают трамвайные и троллейбусные стрелки, лучше один раз увидеть, чем один раз прочитать. Но если вкратце...

Трамвай со своим электродвигателем, электропровода и рельсы представляют собой одну электрическую цепь. Частью этой цепи является трамвайная стрелка — которая направляет трамвай в одну сторону, если ток по цепи идёт, и в другую в противном случае. Ток по цепи идёт, если цепь замкнута, а замыканием цепи управляет водитель трамвая — банально включением и выключением двигателя трамвая. Такие дела.

P.S. Картинки большей частью не мои, а с просторов интернета.

P.P.S. Ну что ж, страсти немного улеглись, и настала пора признаться, в чём здесь был подвох =)

Для начала, я напомню мысленный эксперимент, который вроде как опровергает постулаты СТО:

Возьмём Солнце — и два фотона, взлетающих с него с противоположных сторон. Относительно Солнца их скорость равна скорости света. Но друг относительно друга — две скорости света.

Подвох, други мои, в том, что фотон — это не только частица (касательно которой имело бы смысл понятие скорости движения), но очень даже и волна (касательно которой нужно рассматривать скорость распространения). Это так называемый «корпускулярно-волновой дуализм» света. Такое себе шулерство вследствие до конца не изученной природы света — когда нам удобно, мы считаем фотон частицей, а когда надобность иная — считаем волной.

Так вот, дорогие мои читатели. «Скорость света не зависит от скорости движения источника во всех инерциальных системах отсчёта» означает на самом деле независимость скорости распространения волны-света, а не скорости движения фотона.

В нашем пространстве-времени распространяются возмущения — электромагнитные волны, в том числе световые. Эти возмущения обладают некоторыми характеристиками — например, длиной волны. И скорость распространения возмущений в среде (в изотропном пространстве-времени) постоянна и не зависит от скорости нашего движения в этой среде.

Приведу простейшую аналогию — распространение звука в воздухе. Если некий человек будет орать в 330 метрах от вас, вы будете слышать его с запаздыванием на секунду. Если этот человек будет орать и одновременно бежать на вас, вы всё равно будете слышать его с запаздыванием, соответствующим расстоянию от вас до него в конкретный момент времени — скорость звука не изменится. Если человек разгонится до скорости в 400 м/с, он растопчет вас раньше, чем вы услышите его крик.

И мы не можем сказать, что относительно этого человека скорость звука как-то менялась — потому что о скорости распространения волны можно говорить лишь применительно к среде, в которой она распространяется, а не применительно к источнику.

Но некоторый эффект относительности вы получите — сокращение длины волны (относительно вас), если человек бежит на вас, и увеличение, если он удирает. Иными словами, человек будет пищать по пути к вам и орать басом по пути от вас. Потому что в первом случае вы будете как бы «набегать» на «гребни» звуковой волны, то есть получать их чаще — частота таким образом повысится и вы услышите звук более высокой частоты.

Применительно к свету вы можете наблюдать тот же эффект. Скорость распространения световой волны в среде постоянна, но если источник света двигается от нас, длина волны света будет увеличиваться — и воспринимаемый нами от этого источника свет сдвинется в красную часть спектра. Это так называемое «красное смещение», вызванное эффектом Допплера.

P.P.P.S. А эффект «замедления времени» действительно спекуляция, и это уже была не шутка.

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия статьи «Относительная чушь, или Загадки мироздания» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: Ольга

2009-03-11T21:29:38Z

Ольга
В полутёмной палате красно-жёлтый букет цветов словно поблёк и выцвел. Казалось, цветы заболели, едва только окунулись в пропитанный запахом антисептиков воздух больницы. Андрей, старавшийся вдыхать пореже, чувствовал себя препарированной лягушкой в банке с формалином. Спасало только одно — Андрей понятия не имел, что за цветы составляли принесённый им букет, но пахли они просто волшебно.

Букет теперь лежал на тумбочке — никакого подобия вазы не нашлось. Смотрелся он в безликой больничной палате совершенно чужеродно — похоже, не радуют здешнюю обитательницу цветами. Наверное, для того были причины — эту пациентку, по слухам, боялся даже главврач.

Женщина, сидящая перед Андреем на койке, выглядела серой и больной. Впрочем, серой она действительно была, а вот больной, наверное, только казалась из-за тусклого — и куда только обслуживающий персонал смотрит? — освещения. Судя по тому, что Андрей услышал от неё за последние пять минут, те два перелома, которыми наградил женщину чудом разминувшийся — почти — с ней автомобиль, не стоили её особого внимания.

Чудо звали Андреем — ему сильно повезло, что сам он отделался лишь парой царапин. Андрей же куда большим чудом считал то, что встретил её. Ольгу.

Коротко, по-военному, стриженые волосы цвета пепла, тёмно-серые, словно грозовое небо, глаза. Тонкие, едва заметные шрамы на узком лице, такие же тонкие тёмные губы, широкий рот... Ольгу сложно было назвать красавицей. Никто и не называл.

Только Андрей — мысленно.

Чувствовалась в этой женщине какая-то жёсткость, а её глаза казались отлитыми из стали. Наверное, мало кто мог долго выдерживать её взгляд — но Андрей готов был смотреть в эти глаза целую вечность. Сейчас сталь её взгляда расплавилась растерянностью — сила и независимость, внезапно столкнувшиеся со своей слабостью.

Ольга говорила, то напряжённо вглядываясь Андрею в лицо, то устремляя взор в пространство, словно обращаясь к невидимому собеседнику. Левой рукой она крепко сжимала ладонь юноши — держась за него, чтобы не упасть обратно на койку. Автомобиль наградил её лишь переломами, но и падение на асфальт не прошло бесследно — хотя показывать это она явно не собиралась. Пальцы правой — упакованной в гипс и перебинтованной — руки пока слушались плохо, и женщина лишь машинально царапала ими простыню. Андрей не обращал на это внимания — сейчас его вообще не волновало настоящее, он целиком погрузился в прошлое. Её прошлое.

— Когда я, наконец, очнулась, пришёл доктор. Доктор Градский. — Ольга склонила голову к левому плечу, затем к правому, изображая доктора: — Ну что ж, Оля Крепина, я знаю, все эти процедуры были весьма неприятными. Поначалу было даже немножко больно, да? Ха-ха. Но ты храбрая девочка и отлично всё преодолела. У меня хорошие новости — химиотерапия справилась с твоей болезнью. Почти. — Глаза женщины потемнели, челюсти сжались, и она резко втянула воздух сквозь зубы. — К сожалению, из-за терапии возникли некоторые проблемы с твоими внутренними органами, которые... В общем, нам пришлось пересадить тебе сердце.

Ольга, глядя в пространство перед собой, состроила наивную гримаску:

— Дядя доктор, а где вы взяли для меня сердце? Ведь нету детей, чтобы захотели отдать своё сердце кому-то...

Женщина сосредоточила взгляд на юноше:

— А они были, Андрей. И их было много. Сердце мне пересаживали три раза — организм отказывался принимать чужое. Тех детей просто... разбирали на запчасти, чтобы продлить мне жизнь. Потому что у меня был богатый папа.

Ольга подняла загипсованную руку к груди, прижав пальцы к больничной пижаме.

— Моё теперешнее сердце зовут Света. Мои лёгкие — Катя. Мою правую почку зовут Оля, но у этой Оли другая фамилия. — Женщина коснулась губ, и её взгляд вновь устремился в пространство: — Порой я просыпаюсь среди ночи, а они стоят вокруг моей кровати. Вскрытые, как на операционном столе. Просто стоят и смотрят, а их взгляды словно спрашивают меня: зачем ты забрала моё сердце?.. зачем ты забрала мою жизнь?..

Не отнимая пальца от губ, Ольга перевела взгляд на сиротливо приткнувшийся на тумбочке букет.

— Доктор говорил, мне не нужно так переживать из-за тех детей. У них не было богатых пап, да, зачастую, и бедных не было. У них не было никого, они были одиноки. А я словно стала им родной, подарила смысл их прервавшемуся существованию. Вот только... Их ведь не спрашивали, хотят ли они делиться со мной своей жизнью. И я чувствовала, как от чужого сердца во мне расползается по телу одиночество.

Женщина ещё крепче, до боли, сжала ладонь Андрея, и по её щекам потекли слёзы.

— Может быть, я и впрямь избавила тех детей от одиночества. Но я стала одинокой сама. Давным-давно.

Ольга напряжённо вглядывалась в глаза Андрею — а он просто тонул в тёмно-серых озёрах.

— И когда кто-то... когда ты заслонил меня своим телом... Не из-за моего положения и не из-за денег моего отца... Я вдруг поняла, что тоже не одинока. — Она утёрла лицо гипсом и засмеялась сквозь слёзы. — Понимаешь? Так просто. Я не одинока. И я больше не хочу быть одинокой никогда.

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Ольга» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Статья: О дедукции и индукции

2009-02-13T16:36:50Z

С дедукцией знакомы многие — как минимум, все, кто читал рассказы о Шерлоке Холмсе или смотрел фильмы о нём же. Но что это за фрукт такой — «дедукция» — мало кто себе представляет. Какая-то штука, которая помогает раскрывать преступления, ага? Причём с виду метод, применяемый Шерлоком Холмсом, вовсе не дедукция («от общего к частному»), а индукция («от частного к общему»).

Возможно, вы прекрасно знаете и без меня, в чём заключаются дедуктивный и индуктивный методы, но если нет — усаживайтесь поудобнее, попробуем разобраться вместе.

Повторим для начала краткую суть методов¹. Итак, дедукция — это движение «от общего к частному»; индукция — движение «от частного к общему». Это движение осуществляется при помощи логических выводов — имеется в виду формальная логика, а не «бытовая» (которая зачастую лишь опыт и здравый смысл).

Чтобы сделать индуктивное умозаключение, нам нужно взять частность — какое-то конкретное явление — и перенести его признаки на весь класс подобных явлений, пользуясь некоторыми правилами. «Если у этих десяти жирафов длинная шея, то у всех жирафов длинная шея». Так работает статистика — точнее, так её используют и так ею спекулируют: «Если двое из трёх опрошенных голосовали за Обаму, значит, две трети населения США голосовали за Обаму».

Индуктивное заключение будет верным, если мы учтём весь набор параметров и вариаций, в противном случае это будет уже упоминавшейся спекуляцией. Поэтому математическая статистика есть не простой набор из нескольких правил и формул, а большой кусок теории, которая как раз и нужна для правильного отделения выводов от спекуляций.

На индукции, насколько я могу судить, построена философия: мы берём некоторые явления и закономерности, наблюдаемые в жизни, и обобщаем их до вселенских законов. Философия издревле была развита на Востоке — азиаты склонны как раз к индуктивному мышлению. Поэтому известных азиатских детективов (которые апеллируют к дедукции) раз-два и обчёлся².

Как же работает дедукция? Как осуществляется заявленное «движение от общего к частному»? Элементарно, Ватсон.

В основе дедуктивного метода лежит общее положение — гипотеза, теория или аксиома. Причём, если гипотеза верна, то верны и выводы. Имея гипотезу и данные об истинности некоторых фактов, являющихся частями гипотезы, мы можем сделать вывод и о других частях.

Приведу пример. Допустим, есть некая дверь в некое помещение и люди, которые регулярно через эту дверь проходят. И мы знаем, что некий Вася всегда закрывает за собой дверь, а все остальные — как получится. Поэтому мы можем выдвинуть такую гипотезу (так называемое «разделительное суждение», первая предпосылка):

П1: (Прошёл Вася И Дверь закрыта) ИЛИ Прошёл кто-то другой

И у нас есть факт (вторая предпосылка) — дверь оказывается открыта (то есть отрицается утверждение «Дверь закрыта»):

П2: НЕ Дверь закрыта

Если дверь открыта, то утверждение «Дверь закрыта» является ложным. Следовательно, ложно и утверждение, находящееся с ним в согласии (в конъюнкции, выражаясь формально) — то есть выражение «Прошёл Вася». Следовательно, выражение, стоящее с ними в несогласии (в дизъюнкции) должно быть истинно:

Импликация: НЕ (Прошёл Вася И Дверь закрыта) => Прошёл кто-то другой

Таким образом, мы получили вывод: последним через дверь прошёл не Вася. Если Вася подозревается в убийстве, данное обстоятельство может сыграть важную роль.

Вот кто бы так мне разъяснил на первом курсе, зачем мне в жизни дискретная математика? Но нет, молчали преподаватели. Или плечами пожимали. Или хихикали.

Естественно, это простейший случай (более запущенные случаи вы можете посмотреть в Википедии), но он помогает ухватить суть дедуктивного метода:

1. Мы строим гипотезу, «разделительное суждение» — выдвигаем цепочку «ИЛИ-ИЛИ» (либо сколь угодно более сложную, с вложениями и отрицаниями), полностью описывающую ситуацию.

2. Ищем факты, утверждающие или опровергающие какие-то звенья цепочки.

3. Пользуясь формальными правилами, делаем вывод об остальных звеньях.

И если в основу мы положили правильную гипотезу, мы получим верный вывод. Вуаля, убийца — дворецкий. Ну а если нет, то придётся строить новую гипотезу. К примеру, в рассмотренной конструкции мы упустили вариант «Дверь может открыться от сквозняка» — а значит, и вывод нельзя считать истинным.

Именно этим и пробавлялся Шерлок Холмс. Вначале он строил гипотезу. То есть мысленно описывал преступление конструкцией из дизъюнкций и вложений — хотя, вероятнее всего, делал это не формальным языком, а просто представлял в образах. Потом искал факты. Потом дедуктивным методом делал заключения. А дальше — либо сажал вычисленного преступника (если это рассказ), либо строил новые гипотезы, опираясь на заключения (если это повесть или роман).

Именно поэтому метод Шерлока Холмса — дедуктивный. И именно поэтому этот любитель опия и кокаина производил такое впечатление на бедного Ватсона — ведь этап построения гипотезы он не озвучивал, а выдавал сразу дедуктивные выводы. Ватсон, не посвящённый в эту хитрость, когда попытался подражать Холмсу, действовал индуктивно: искал факты, а на основе их пытался делать общие выводы. Как правило, неудачно.

Индукция — это именно то, чем занимаются политики с экранов телевизоров и мониторов компьютеров. Они указывают на некий факт или обстоятельство, а потом строят на его основе общий вывод — в свою пользу и в своих целях, естественно. Так что в следующий раз, прежде чем включать новости, пролистайте старика Конан Дойля — а потом усаживайтесь перед экранами смеяться и плеваться.

¹ Следует учесть, что я не являюсь специалистом в рассматриваемых областях. Поэтому всё, что я пишу в данной статье, есть лишь моё дилетантское личное мнение и должно восприниматься с известной долей скепсиса.

² Опять-таки следует учесть, что это лишь моё впечатление, а не факт.

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия статьи «О дедукции и индукции» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Большой рассказ: Ночная Гончая

2009-02-09T18:50:22Z

Ночная Гончая
Бэзил с детства не любил темноту. Более того, он её откровенно боялся — кто его знает, что там, в этой темноте, скрывается. Вы знаете? Бэзил не знал, хотя и догадывался.

Но когда Баз подрос, он нашёл лекарство против своего страха — семизарядный «рибертон» под подушкой. И ночные страхи боязливо спрятали свои членистые лапы и ядовитые жвала под кровать. А несколько лет спустя Баз записался в Колониальную армию — и ночи в карауле с карабином наперевес стали самыми спокойными в его жизни.

Пока он не сделал глупость.

Поморщившись как от зубной боли, Бэзил наклонился вправо, чтобы сплюнуть — и замер, покачиваясь в седле. Вдоль дороги, по которой через пустыню мчала его лошадь, расположились чёрные пятна, казавшиеся в предрассветных сумерках сгустками предвечной тьмы. Баз обернулся назад — за его спиной тёмные пятна, расправив крылья, безмолвно взмывали в воздух, присоединяясь к чёрному коловороту в небе. Вороны.

Бэзил выпрямился в седле, тяжело сглотнув — и тут же резко натянул поводья, вынуждая лошадь остановиться. Впереди цепочка пятен-ворон заворачивала на дорогу, преграждая путь. Вороны как по команде отвернули клювы, вперив в Бэзила взгляд ярко-синих, светящихся в полутьме глаз.

— Пресвятая дева Марианна...

Нащупав непослушной рукой нательный крест под воротом форменной куртки, мужчина крепко сжал распятие — и тут же вскрикнул от внезапной боли в ладони.

— Нет смысла бежать. И крест не поможет.

Бэзил резко обернулся и увидел рядом со своей лошадью странного черноволосого юношу в белой, словно горный снег, рубахе. Юноша спокойно стоял на каменистой земле босыми ступнями, засунув руки в карманы широких чёрных штанов. Но на его ступни Бэзил не смотрел, хотя и знал, что обуви Ночная Гончая не носит. Бэзила парализовал гипнотический взгляд глаз юноши — светящихся, ярко-синих, как у этих невозможных ворон.

— Пресвя... свя...

— Останься со мной.

Юноша вытащил руку из кармана и протянул Бэзилу раскрытую ладонь — а с ладони на беглеца уставился синий глаз.

— Ааа!!

Мгновенно очутившийся в руке База «рибертон», верное оружие против ночных кошмаров, выплюнул подряд все семь пуль — выстрелы прозвучали глухо, будто Бэзил стрелял в подушку. Юноша вернул глазастую ладонь в карман и окатил Бэзила презрительным взглядом.

— Изыди, дьявол!

Баз ударил пятками, и лошадь рванулась вперёд — прямо сквозь взлетевших ворон. Одна из ворон увязалась за Бэзилом и некоторое время летела вровень с ним на расстоянии вытянутой руки, кося на беглеца синим глазом. Сумерки просветлели — и ворона растворилась в первом луче рассветного солнца.

Когда Базу было пять лет, он принёс домой паука. Конечно, пауков у них в доме и без того хватало, но те пауки были худосочными, скучными и совершенно домашними. Этот же — настоящий красавец, хищный паучище с толстыми мохнатыми лапами. Даже его серый цвет казался каким-то особенно внушительным и грозным.

Маленький Баз поселил своего нового питомца в стеклянной банке и два дня играл с ним, скармливая ему мух. На третий день паук из банки исчез — а через неделю Баз обнаружил в углу удивительно большую и густую паутину.

С того дня спокойный ночной сон покинул мальчика. Ему стало казаться, что паук затаился в углу и следит за ним по ночам. И всё растёт и растёт, чтобы однажды ночью схватить База огромными мохнатыми лапами и утащить под кровать. И выпить его там — всего, до капли, как делал это раньше с мухами.

Птиц же Бэзил никогда не боялся. После истории с пауком даже полюбил их — некоторые из них питались пауками с не меньшим удовольствием, чем сам Баз — сладкими булочками.

Когда у него появился «рибертон», Бэзил вообще перестал испытывать страх. С револьвером ему никакой паук не был страшен.

И вот неделю назад он начал бояться птиц.

Уже будучи солдатом Франглийской Колониальной армии, Баз немало наслушался всяких баек — от вполне правдивых до откровенного вранья. Истории о Герхашане, Ночной Гончей из индигейских мифов, Бэзил поначалу относил к последней категории. В самом деле, ну кто поверит в сказку о чудовище, что вырвалось из преисподней и идёт по следу своей добычи — жертвы индигейского проклятия? В сказку о ночном призраке, что за один шаг покрывает сто ярдов и не останавливается, пока не настигнет свою жертву и не скормит её воронам? В сказку о проклятии, что оставляет на жертве метку — причиняющую при приближении чудовища такие страдания, что можно сойти с ума от боли и без всякого монстра?

Да никто. И Бэзил не верил. И никогда бы не поверил, если бы не приглянулась ему строптивая девка в захваченном индигейском селении. Кто же знал, что эта краснорожая — дочь шамана?

И кто знал, что в индигейских мифах вымышлены только имена?

Бэзил брёл по пыльной дороге под палящим полуденным солнцем. Его лошадь сломала ногу — и Бэзилу пришлось продолжать путь пешком. Он не мог останавливаться. Он должен был идти, бежать вперёд — чтобы оставить между собой и преследователем как можно больше миль — прежде, чем солнце уйдёт за горизонт и Ночная Гончая выйдет на охоту.

Баз устало прикрыл веки — и тут же в ужасе их распахнул. На мгновение ему показалось, что из темноты под веками на него внимательно смотрят два ярко-синих глаза.

Бывший солдат, а ныне дезертир, Бэзил рассчитывал добраться до Порт-Гелеона — сесть на корабль и убраться из этих проклятых колоний за океан, в родную Франглию. Но без транспорта его расчёты рассыпались в пыль. Сейчас Бэзил не был уверен, удастся ли ему добраться живым хотя бы завтрашнего утра. Его очень пугала перспектива ночи.

У здешних ночей были крылья — тысячи чёрных крыльев, стирающих звёзды с небосвода.

А ещё у здешних ночей были глаза.

Метка проклятия на левой руке Бэзила выглядела как переплетение чёрных линий — клювов, крыльев и птичьих силуэтов. И ярко-синих точек глаз.

По мере того, как Ночная Гончая настигала Бэзила, метка расползалась по всему телу База, вызывая невыносимый зуд. Но хуже всего были эти глаза — Бэзил с ужасом чувствовал, как его собственные руки пялятся на него. Поэтому Баз носил перчатки.

Но в общении с людьми перчатки не помогали. Перед заклеймённым проклятием дезертиром закрывались все двери. Даже церкви не давали ему приюта. Люди боялись Бэзила и того, что шло по его пятам.

А Бэзил боялся темноты.

Чахлые деревца, приютившиеся на берегу мелкого ручья, пошли на дрова. Дров получилось много — Бэзил не собирался давать темноте ни единого шанса. Жаль, что пули эту тварь не берут...

— Огонь — тоже хорошее оружие.

Выхватив из костра горящую ветку, Бэзил резко развернулся и выставил её перед собой, словно меч. В нескольких шагах от бывшего солдата на земле сидел какой-то мужчина. Старик. С жёлтыми глазами. Бэзил облегчённо вздохнул и немного опустил ветку — зато потянул из кобуры револьвер.

— Вы кто? — поинтересовался Бэзил, разглядывая старика.

В неверном свете угасающего дня старик казался серым камнем, вросшим в землю. В чертах его лица было что-то от индигейцев, но покрой одежды был совершенно неопределённым, а по-франглийски старик говорил без акцента. Прекрасно. Индигейцев с их проклятиями Бэзил с некоторых пор недолюбливал.

— Просто странник, — старик улыбнулся тонкогубым ртом, из-за чего лицо его стало похоже на оскалившийся череп. — И как тебе живётся с таким грехом на душе?

— Каким грехом? — не понял Баз. Странный тихий шелест на самом краю слышимости не давал ему покоя, и Баз силился понять, что производит этот звук.

— Сам знаешь, — старик выпростал из широкого рукава руку и ткнул тонким длинным пальцем с распухшими суставами в дезертира. — Такие метки просто так не даются.

— О...

Разводя костёр, Бэзил снял перчатки — и сейчас его руки, почерневшие от оплетающих их чёрных линий рисунка, уставились на своего хозяина десятками крошечных синих глаз.

— Пресвятая дева!..

Бэзил потянулся за перчатками, чтобы прикрыть пялящиеся на него ладони — и тут не дававший ему покоя шелест стал громче. Баз медленно поднял голову к небу и погасшая ветка выпала из его руки.

Над ним безмолвно кружилась огромная стая ворон.

— О, нет! Он... она... Ночная Гончая здесь!

— Пока ещё не здесь, — старик подобрал с земли тлеющую ветку и больно ткнул ею в ногу База. — Успокойся.

— Как я могу успокоиться, когда!..

— Успокойся, я сказал. У тебя есть огонь — это хорошее оружие против Герхашана. И у тебя есть метка — Герхашан тебя не тронет.

— Метка?

— Метка, — ласково, словно отсталому ребёнку, повторил старик. — Это твоя защита. Чем ближе Ночная Гончая — тем крепче твоя защита.

— Но... не понимаю, — Бэзил растерянно опустился на землю, не отрывая взгляда от кружащихся над головой птиц. — Это ведь проклятие. Почему оно защищает меня от самого себя?

— Нельзя привести в этот мир настоящее зло, не приведя что-то для, кхм... — старик пожевал губу и снова усмехнулся: — Для компенсации.

— Чем ближе Гончая, тем больше метка и тем крепче моя защита... — Бэзил нервно хихикнул. — Может, мне вообще не следовало убегать от Гончей?

— Не следовало.

Старик, сощурив жёлтые глаза, поднялся на ноги, а Баз, вздрогнув, повернул голову. К костру шёл Герхашан. Точнее... не то, чтобы шёл.

На землю садилась ворона — распластав крылья, птица прижималась к земле, превращаясь сначала в тень, а потом — в чёрный след босой ноги. Мгновение — и из этого следа вырастала Ночная Гончая, стоя на одной ноге и занося вторую для следующего шага. Цепочка ворон протянулась к Бэзилу — и Герхашан шёл к нему, переступая из вороны в ворону, впитывая их в себя, за один шаг преодолевая несколько ярдов. Вот, значит, почему он такой шустрый...

Последние две вороны уселись рядышком между солдатом и стариком — и вот уже перед Бэзилом босыми ногами на камнях стоит давешний юноша, всё так же засунув руки в карманы.

— Не следовало, Бэзил. — Смотрел Герхашан при этом почему-то на старика. — Но, в конечном итоге, мы всё равно встретились.

Тело Ночной Гончей внезапно рассыпалось десятком чёрных теней — вороны, только что бывшие Герхашаном, бросились на старика.

— Огонь! — взвыл старик, отбиваясь от птиц. — Бросай этих тварей в огонь!

Бэзил вскочил на ноги и в замешательстве замер.

— Но... а разве...

— Бросай! — нечеловеческий крик старика резанул по нервам. — У тебя метка, он тебе ничего не сделает!

Решившись, Бэзил бросился к сражающемуся старику, схватил одну из мечущихся ворон и с размаху бросил её в костёр. Костёр вспыхнул — а оставшиеся птицы, внезапно громко и пронзительно закричав, разлетелись в стороны.

— Да!! — завопил Баз. — Сгинь! Сгинь! Сги-и-инь!!

Две вороны упали на землю, и перед Бэзилом вновь вырос Герхашан. Рукав его белой рубашки был пропален, на лице застыло выражение крайнего изумления.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? Ты отвергаешь меня? — казалось, Ночная Гончая не может этому поверить.

— Да! — исступлённо закричал Баз. — Сгинь, нечистая сила!

Вытирая кровь с разодранного лица, старик громко расхохотался:

— Вот видишь, в этот раз тебе поживиться не удастся!

— В этот раз... — Герхашан с отвращением посмотрел на старика, потом презрительно — на Бэзила. — Дай сюда.

Стремительным движением юноша схватил мужчину за левую руку и впился в его кожу острыми ногтями.

— Что... Ай!

— Тебе это больше ни к чему.

Бэзил с удивлением смотрел, как метка стекает с его кожи, впитываясь в тонкие белые пальцы юноши. Старик снова рассмеялся, на этот раз торжествующе.

— Но, эээ... Герхашан...

— Я не Герхашан. — Отпустив руку База, юноша тщательно вытер ладонь о штанину и одарил дезертира ещё одним презрительным взглядом. — В индигейских мифах вечно путаница с именами.

Юноша исчез — а вороны, которые были им, взмыли в небо, растворяясь в сумерках вместе с остальной стаей.

— Вот так, — старик радостно потёр руки. — Всё, нет больше этого позёра.

— Не понимаю, — растерянно пробормотал Бэзил, глядя в небо. Костёр рядом стремительно гас, словно принесённые ему в жертву вороны убили в нём жизнь. — Если метка защищала меня от Гончей, как Гончая вообще собиралась меня убить? И что это за проклятие, от которого можно отказаться?

— Ты прав, от проклятий так просто не откажешься. — Старик подошёл к Бэзилу, словно чтобы лучше его видеть — уже наступила ночь, а умирающий костёр практически не давал света. — Но ты отказался не от проклятия, а от Гончей. И метка защищала тебя не от Гончей, а от зла. Эту защиту тебе дала сама Гончая — послала её вперёд себя, как посылает своих, — старик сплюнул кровью в сторону, — пернатых тварей.

— Не понимаю, — повторил Бэзил, посмотрев в глаза старику. Света не было — но глаза старика, казалось, светились жёлтым сами по себе. — Метка защищала от зла, а не от Гончей? И эту защиту дала мне Гончая? Где же тогда зло?

Старик рассмеялся и, вытянув руку, коснулся щеки База узловатым пальцем — твёрдым, холодным, словно дуло револьвера. Или лапа паука.

— Боишься ли ты темноты, Бэзил?

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Ночная Гончая» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Большой рассказ: Монстролог

2008-10-01T22:38:47Z

Монстролог
Горящие золотыми искрами глаза прищурились, и Орвен, закружившись на месте, взмахнул зажатой в руках толстой книгой в крепком деревянном переплёте. Раздался стук, и Орвен радостно ухмыльнулся. Наконец-то для никчёмной и совершенно вздорной «Защиты от тварей, живых и прочих» этого шарлатана Фиделиуса нашлось достойное применение. Теперь в рецензии Орвен с чистым сердцем может написать «Нашёл полезной», а те два листа, что он уже исписал эпитетами в адрес опуса и его автора, просто выбросить. Или отложить в ящик — для следующего труда борзописца Фиделиуса, который наверняка не заставит себя ждать.

Орвен сделал шаг в сторону и снова взмахнул книгой — а вновь отбитый камешек отлетел в угол, быстро замедляясь. Там, гася инерцию, камешек на мгновение завис в воздухе, и Орвен чуть было не потерял чёрное пятнышко в синей полутьме, царящей в помещении.

Оно и не мудрено. Стены его жилища были густо оплетены ползучими растениями и сплошь поросли сине-зелёным мхом — оттого дневной свет, с трудом проникавший сюда сквозь небольшие круглые окна, создавал на стенах настоящую мешанину из теней. Различить на этом фоне такую мелочь, как чёрный камешек, для любого человека было бы проблематично.

Но Орвен «любым человеком» и не был.

Снова взмах — и отбитый камешек-агрессор со звоном отскочил от огромной колбы на столе. Из колбы в длинный железный чан на том же столе медленно капала мутно-зелёная жидкость — а из чана, уже почерневшая, жидкость по трубке стекала в таз под столом. В чане лежали виновники этой хроматической метаморфозы — разнообразные хирургические инструменты, чьи лезвия сочились чем-то синим, как будто истекая нечеловеческой кровью.

Хотя, впрочем, эта кровь не была такой уж нечеловеческой.

Инструменты «отмокали» после вчерашней операции — а результатом операции был вот этот настырный камешек с гладкими гранями и острыми краями. Точнее, он был её причиной и целью — а также поводом для размышлений.

Отбросив книгу, Орвен сделал два стремительных шага, и рукой, обмотанной тонкими ремнями и ремешками, подхватил со стола стеклянный пузырёк. Камешек рванулся из угла в очередную атаку — и через миг отчаянно забился, пойманный в прозрачную тюрьму. Одним движением закрыв крышку склянки, Орвен перехватил пузырёк двумя пальцами и посмотрел через него на свет.

— Вот ведь дрянь-то какая, — пробормотал монстролог чуть ли не с восхищением. Свободной рукой он неведомо откуда извлёк скальпель и завертел его в перевитых ремешками пальцах. — В моё время такого не было...

Марк Гилли, хилый от рождения, но не по годам смышлёный паренёк, слыл своеобразной достопримечательностью Ангвуда. Посёлок был небольшой, всего три десятка домов, так что все были на виду — авторство проказ, на которые юный Марк оказался весьма спор, не утаишь. Поэтому свои проделки мальчик устраивал с недетским размахом — раз уж скрыть ничего нельзя, пусть все узнают, на что он способен!

Способен Марк оказался на многое. Когда мальчик подрос и превратился в худосочного пронырливого юношу, Марка знали уже все жители окрестных поселений. А свои, ангвудские, откровенно им гордились... периодически загоняя не в меру разошедшегося шалуна в глубь леса ружейными залпами. Стреляли, разумеется, солью — всё-таки они пареньком действительно гордились. Марк умел нравиться людям.

Но его последнюю проделку односельчане не оценили. Когда Марк Гилли превратился в трёхметровое страшилище с когтями длиной в локоть, он как-то сразу всем нравиться перестал.

Орвен прибыл в Ангвуд два дня спустя, и за это время бывший Марк успел схарчить пятнадцать человек — аппетит у него оказался под стать телу, чудовищный. Шкуре монстра мог бы позавидовать военный броненосец — ни ружейные пули, ни тем более косы и вилы ощутимого вреда ему не причиняли. Монстр же только скалился атакам — надо же, корм сам лезет в пасть, и бегать за ним не нужно.

Приди Орвен ещё на пару дней позже, в Ангвуде вовсе бы никого не осталось — немногие уцелевшие наверняка бы сделали оттуда ноги. Но, как выяснил Орвен, проведя вскрытие поверженного, но ещё живого монстра, эти пару дней бывший Марк мог и не прожить. Извлечённый монстрологом камешек — то ли артефакт, то ли естественный агрегатор тёмной энергии — уже почти добрался до сердца несчастного.

За последний год это был уже седьмой мортифекс. Прóклятая вещь, вгрызающаяся в живое тело и превращавшая свою жертву в чудовище. И медленно её убивающая. Чаще всего это были колючки, иголки или обломки костей — наступишь на такое и только ойкнешь, а через неделю выжившие родственники и друзья сожгут то, что от тебя останется.

Камешек же в этой роли Орвен видел впервые. Судя по его поведению — извлечённый из вскрытой грудной клетки монстра, камешек отчаянно вырывался из цепкой хватки пинцета, пытаясь атаковать Орвена — монстролог имел дела с природным, стихийно образовавшимся мортифексом, а не с чьим-то проклятием — те, как правило, были нацелены на конкретного человека. А значит, вполне возможно появление таких «стихийных» мортифексов и в дальнейшем.

Расставания с мортифексом монстр не выдержал. Хотя раны его, нанесённые Орвеном, были тяжелы, но не смертельны, бывший Марк Гилли прожил всего минуту после «ампутации» камня. Это было плохо — хотя никто из жителей Ангвуда этому факту и не опечалился, совсем даже напротив. Но Орвен всё ещё надеялся найти способ изымать мортифексы из «заражённых» людей, не убивая чудовищ — как знать, быть может, процесс превращения в монстра обратим. По крайней мере, Орвен очень на это надеялся.

Тени на стене зашевелились, и из переплетения ветвей вынырнул огромный, размером с дыню, белый цветочный бутон. Бутон повернулся к Орвену и раскрылся, словно присматриваясь к монстрологу. Медленно, осторожно гибкие ростки потянулись к полу.

Орвен стоял спиной к распустившемуся на стене дивному цветку и всё так же задумчиво вертел в пальцах скальпель. Камешек-мортифекс покоился в стеклянном пузырьке на столе, в нескольких шагах от монстролога — Орвен специально отошёл подальше, чтобы мортифекс успокоился и прекратил попытки атаковать своего пленителя. Стеклянный перезвон отвлекал от размышлений.

Обряды, снимающие проклятие с мортифекса или с его жертвы, не действуют, пока мортифекс находится в теле монстра — это Орвен уже выяснил. Изъятие мортифекса приводит к смерти жертвы — это он тоже теперь знал. Попытаться разрушить мортифекс in vivo^[1], не изымая его? В случае с какой-нибудь колючкой ещё можно попробовать, но что делать, если мортифекс опять окажется камнем или, допустим, швейной иглой? Лупить молотком по вскрытой грудной клетке?

Цветок за спиной монстролога отделился от стены, встал на «ноги», бывшие на самом деле корнями, и шаг за шагом стал подбираться к Орвену. Лепестки цветка трепетали, бутон на толстом стебле напряжённо вытянулся вперёд, корни аккуратно и тихо ступали по деревянному настилу. В метре от намеченной жертвы цветок поднял «руки» — длинные стебли, на концах которых показались длинные острые шипы, влажно блестевшие от ядовитого сока.

Скальпель, мелькавший в оплетённых ремнями пальцах, вдруг замер. Орвен поднял руку и ткнул скальпелем себе за спину, в направлении шустрого цветка:

— Уже лучше, Кирирери, но всё ещё слишком шумишь.

Цветок понурил бутон, спрятал шипы, опустил стебли и поплёлся к хозяину, уже ничуть не скрываясь. Орвен ласково потрепал метрового роста цветок по бутону:

— Не расстраивайся, Кири, ты делаешь успехи. Может быть, на следующее...

От двери раздался тихий переливчатый звон, и Орвен озадаченно нахмурился. Либо кто-то ошибся домом — что маловероятно, учитывая расположение его жилища — либо...

— Кажется, я становлюсь популярен, — вздохнул монстролог.

Приоткрыв дверь, Лия осторожно выглянула наружу. По улице спешили люди — радостные и мрачные, взволнованные и настороженные — устремляясь к центральной площади. В посёлок Гриндвич прибыл монстролог — и жители торопились увидеть того, кто, возможно, спасёт им всем жизнь.

— Монстролог приехал! Ремнивый Орвен! Приехал Ремнивый Орвен!

Мистер Гутштаф, трактирщик, степенно и с достоинством следующий к шумному столпотворению на площади, заметил девочку и приглашающе махнул рукой. Лия отшатнулась вглубь дома и захлопнула дверь. Прислонившись к двери, девочка уткнулась лбом в шершавое дерево и шмыгнула носом.

Монстролог, вот как. Это, наверное, хорошо?

Впрочем, одиночество Лии длилось недолго. Монстролог прибыл в дом Блойдштенов в сопровождении доброй половины всех жителей Гриндвича уже спустя несколько минут. Но Лия ничуть этому не удивилась — потому и скрывалась, что хотела отдалить неизбежную встречу. Куда больше она удивилась самому монстрологу.

Специалист по монстрам оказался широкоплеч и высок — он на голову возвышался даже над Крошкой Гервером, гриндвичским кузнецом, не уступая при этом ему в плечах, а уж тот всегда казался Лии высоченным. Одет монстролог был в потрёпанный серый плащ с широкими рукавами и видавшие виды кожаные сапоги. Голову монстролога венчала серая же шляпа с опущенными краями — настолько широкополая, что лицо монстролога в скудном освещении дома совершенно скрывалось в тени, из которой иногда посвёркивали золотые искры глаз.

Лия настороженно покосилась на руки монстролога — широкие ладони и длинные пальцы были обмотаны коричневыми ремнями. Перчатки, наверное — но Лии почему-то припомнились страшные сказки о мумиях, которые мама иногда рассказывала ей на ночь. Кто-то зажёг лампу, а монстролог встал перед девочкой на одно колено — и Лия, наконец, разглядела его лицо.

Девочка с криком отшатнулась, но Гвид Блойдштен, стоявший рядом, тут же схватил дочь за плечи, не давая ей убежать.

— Ну-ну, Лилиан, спокойней. Дядя не сделает тебе ничего плохого. Он здесь, чтобы помочь нам.

В этом Лия, в общем-то, и не сомневалась. Сомневалась она больше в том, что этот человек, чья голова представляла собой переплетение ремней, так что от лица осталась лишь щель рта и провалы глазниц, станет помогать лично ей.

Неудивительно, что этого Орвена зовут Ремнивым.

Повинуясь жесту монстролога, Гвид принялся разматывать тряпки, которыми была перевязана спина и левая рука Лии. Одновременно он заговорил, обращаясь к монстрологу — очевидно, продолжая разговор, начатый ещё на площади.

— После того, как мы схоронили Роя Колдвена и Хромого Гэда... ну, то, что мы смогли найти... В общем, прошло несколько дней, а новых нападений не было. Мы уж решили, что живоглот оставил нас в покое. Но два дня назад...

Вываренные в настое целебных трав тряпки, наконец, были сняты, и обнажённая кожа девочки открыла взорам четыре глубокие рваные раны, пересекавшие спину и левое плечо. Монстролог снял шляпу — от чего по толпе собравшихся прокатился вздох — и склонился к ранам. Внимательно их изучив, Орвен вдруг поднял голову и посмотрел девочке прямо в глаза — от пронизывающего взгляда его жёлтых глаз Лия поёжилась.

— У предыдущих жертв повреждения были аналогичны? — спросил монстролог в пространство, будто бы ни к кому конкретно не обращаясь.

— Да... кажется, — Гвид беспомощно пожал плечами. — Там мало что осталось, так что сложно сказать.

— Возможно, придётся эксгумировать останки.

На этот раз вздрогнули все. Теребя в руках тряпки, служившие его дочери бинтами, Гвид огляделся по сторонам в поисках поддержки.

— Может... Может, просто убьёте то чудище, а? Выследите и убьёте, вы же можете это, да? Не надо эксу... эгу... не надо выкапывать, а?

Орвен встал и внимательно посмотрел на Гвида. Лия с удовольствием отметила, что жуткий взгляд монстролога не на неё одну производит впечатление. Отец девочки побелел и едва не выронил из дрожащих рук позабытые тряпки.

— Посмотрим, — наконец, ответил монстролог.

Он обвёл взглядом жителей Гриндвича, набившихся в дом к Блойдштенам, и люди невольно отступили на полшага.

— Скорее всего, мы имеем дело с оборотнем.

Когда весь смысл этого заявления дошёл до сознания Лии, она внезапно ощутила, как её внутренности завязываются узлом. Нижняя губа задрожала, словно собралась обнажить клыки, и девочка прикусила её, обводя присутствующих полным ужаса взглядом.

— И этот оборотень — один из жителей Гриндвича, — казалось, это обстоятельство монстролога весьма забавляло. — Возможно, кто-то из присутствующих сейчас здесь.

Люди шарахнулись друг от друга — но, поскольку их здесь набилось, как сельдей в бочке, в результате все просто столкнулись с соседями.

— Вам не стоит волноваться, — уверенно и внушительно добавил монстролог. — Я найду монстра. Больше никто из вас не пострадает. — Орвен обернулся к девочке и улыбнулся губами-ремнями: — Покажешь, где на тебя напало это чудище?

Лия кивнула и нерешительно взяла монстролога за обмотанную ремнями руку.

— Вы правда мне... нам поможете?

— Будь уверена, — монстролог подмигнул ей с высоты своего роста и сжал её ладошку. — Но сперва мы перевяжем тебя по-человечески.

— Может, сначала перекусите с дороги?

Это подала голос Ребекка Блойдштен. Лия крепче сжала ладонь Орвена. Ребекка вышла из-за спины мужа, и Орвен увидел перед собой миловидную женщину с бледным лицом, приветливо, но несколько напряжённо улыбающуюся гостю. На девочку при этом она старалась не смотреть. Наградив женщину своим фирменным взглядом, Орвен посмотрел на накрытый стол. Увиденное почему-то весьма его заинтересовало, и Орвен, не выпуская ладонь маленькой Лилиан, подошёл поближе, не обращая внимания на столпившихся вокруг людей.

Стол был накрыт на троих — судя по всему, Блойдштены как раз обедали, когда в посёлок прибыл Орвен. Две тарелки были почти пусты, а вот к еде на третьей едва притронулись. В тарелке была каша с кортишоками — мелкими чёрными шипастыми ягодами. Шипы при варке размягчались, делая кортишоки вполне съедобными и даже вкусными — если, конечно, уметь их приготовить. Еда в этих краях вполне обычная, и набившиеся в помещение люди не могли взять в толк, чем эта каша так заинтересовала их гостя. Может, сильно проголодался?

— Нет, благодарю, — сказал, наконец, монстролог. Ребекка Блойдштен, поджав губы, побледнела ещё больше, словно оскорбившись. Монстролог огляделся по сторонам: — Дамы и господа, все вон. Пора заняться делом.

Пробравшись через густые заросли на опушке, Орвен и Лия ступили под сень леса. Монстролог глубоко вздохнул, перехватил поудобнее ручку саквояжа и широко улыбнулся — всё-таки в лесу он чувствовал себя куда уютнее, чем среди людей.

Они были вдвоём — хотя некоторые мужчины вызвались их сопровождать, Лия после заявления монстролога как будто испытывала сильный страх перед односельчанами. Даже перед отцом, отметил про себя Орвен.

Лия указала направление, и Орвен пошёл вперёд, с интересом оглядываясь по сторонам. У опушки ещё попадались кусты, но чем дальше они забирались в сумрачную глубь леса, тем очевиднее становилось господство лесных гигантов, подавляющих всяческую конкуренцию. Что же тут делала эта девочка, когда на неё напало чудовище? Не по ягоды же она сюда пришла.

Но спросил Орвен совсем не об этом.

— Тебе нравится, как готовит твоя мать?

Девочка скривилась и покачала головой, но, поскольку она шла позади монстролога и он её движения видеть не мог, ответила вслух:

— Ребекка не моя мать, — Лия шмыгнула носом и, нахмурившись, уставилась прямо перед собой. — Моя мама умерла два года назад. Ребекка просто живёт с папой, с прошлого года.

— Вот как. Наверное, она очень любит вас с папой?

Сзади раздалось какое-то невнятное шипение, и Орвен удивлённо обернулся. Лия стояла, сжав кулаки, и глаза её полыхали, как уголья.

— Она... Она! Эта ж-ж-женщина... Если бы я могла, когда... — девочка всхлипнула и вытерла глаза перебинтованной рукой.

С минуту Орвен молча смотрел на девочку, отчаянно борющуюся со слезами. Бросил взгляд в сторону, заслышав какой-то шелест за деревом. Покачал головой и, наконец, сказал:

— Так где то место? Где на тебя напал монстр?

Решительно вытерев нос, Лия ткнула пальцем вперёд:

— Вот. На той поляне.

Поляна и впрямь была. Вот только никаких следов разыгравшейся здесь трагедии не было. Оставив саквояж под деревом, Орвен походил по поляне минут пятнадцать, но так и не углядел ничего примечательного. Девочка бродила за ним след в след. Остановившись у деревьев, Орвен задумчиво посмотрел по сторонам, вертя в руках неведомо откуда взявшийся скальпель, а потом сказал девочке, вставшей у него за спиной:

— Знаешь, у меня есть друг по имени Кирирери, — Орвен хмыкнул, будто припомнив что-то. — Он действительно хороший друг, и с виду удивительно прекрасен и невинен. — Орвен спрятал скальпель, скрестил руки на груди и развернулся к Лии. — Вот только на самом деле он кровожадный хищник.

Лия — а точнее, покрытый синим мехом огромный монстр в разорванной детской одежде и бинтах — лишь глухо зарычал в ответ.

— Вот ведь. А я надеялся, что сок мандрагоры в этих бинтах сдержит превращение...

Чудовище рванулось вперёд, чтобы вцепиться монстрологу в глотку, но тот просто шагнул в сторону, и чудовище промчалось мимо. Затормозив, монстр перекувыркнулся через голову и вновь бросился на монстролога. Мелькнули длинные серповидные когти — и со звоном отскочили от груди Орвена.

Монстр удивлённо осел на задние лапы, глядя на монстролога. Орвен отступил на шаг, раздвинул разорванный на груди плащ — и в синих сумерках леса блеснуло что-то металлическое.

— Бр-р-роня? — изумлённо прорычал монстр.

— Ой, ну что ты. — Орвен расстегнул плащ, снял и бросил на землю шляпу. Взявшись за металлический предмет на своей груди, монстролог широко улыбнулся: — Это всего лишь ременная пряжка.

— Ага, вот и он.

Орвен положил вымазанный синей кровью распаратор на кусок ткани, расстеленной прямо на земле, и взял пинцет. Антисанитария, конечно, но выбора у монстролога не было — никто бы не позволил ему провести такую операцию в Гриндвиче. Да и дотащить монстра до посёлка вместе с саквояжем было бы проблематично — особенно учитывая состояние этого самого монстра.

Монстр тяжело, но неглубоко дышал, воздух с присвистом выходил из его глотки. Странное это было существо — оборотень, порождённый мортифексом, случай необычайный — и удивительно живучее. Чудовище было тяжело ранено — оно не сдавалось до последнего, и Орвен едва не содрал с него шкуру целиком. Следы когтей на спине и руке, которые монстр два дня назад сам на себе оставил, чтобы отвести от себя возможные подозрения, на этом фоне казались просто царапинами. Сейчас длинные и глубокие, словно оставленные ударами хлыста синие раны были покрыты компрессами из листьев и весьма дурно пахнущей мази.

В голове лежащего навзничь монстра сидел Кирирери. Цветок оплёл своими стеблями голову и плечи оборотня и погрузил шипы в его вены. Соки Кирирери не только ускоряли заживление страшных ран, но и не позволяли монстру очнуться. У самого Кирирери вид при этом был довольно несчастный — синяя кровь чудовища явно пришлась ему не по вкусу.

Склонившись над раскрытой, как морская раковина, грудной клеткой своего пациента, Орвен подцепил пинцетом небольшой чёрный комочек, погружённый в плоть, и потянул его на себя. В тот же миг глаза монстра распахнулись и чудовище громко зашипело, на его губах запузырилась пена.

— Эй, Кири!..

Но Кирирери, как ни старался, не мог усмирить взбунтовавшееся чудовище. Орвен тянул из груди монстра дёргающийся и вырывающийся чёрный комочек мортифекса — а оборотень, содрогаясь всем телом, на глазах превращался обратно в человека. Тело уменьшалось — Кири пришлось придвинуться к Орвену, чтобы не упустить пациента. Из ран заструилась красная кровь, смешиваясь с подсохшей синей.

— Вот так, — прошептал Орвен, глядя на искажённое гримасой боли лицо Лии.

Свободной рукой он взял стеклянный пузырёк и откинул крышку. Орвен собирался попробовать свою идею капсуляции — поместить мортифекс в прочный сосуд, а сам сосуд оставить в теле Лии. При таком варианте мортифекс уже не сможет пробить сердце. Если повезёт, влияние мортифекса будет ограничено, и монстр не умрёт, но при этом перестанет быть монстром. Может быть. У покойного Марка Гилли после извлечения мортифекса никакой регрессии «чудовищных» признаков не наблюдалось — но он ведь и не был оборотнем.

Но едва Орвен собрался подхватить горлышком пузырька мортифекс, произошло неожиданное. Лия очнулась — и посмотрела на Орвена совершенно осмысленным взором.

— Не хочу больше, — сказала она ясным и чистым голосом.

Содрогнувшись всем телом, Лия засунула руку в свою грудную клетку, выдрала мортифекс и вместе с пинцетом, который ошеломлённый Орвен выпустил из пальцев, отшвырнула в сторону. И потеряла сознание.

Прежде, чем Орвен успел пробормотать «Однако!», мортифекс вернулся и попытался проскочить к сердцу девочки, совершенно проигнорировав монстролога. Но на этот раз Орвен был готов — спустя мгновение мортифекс уже бился, пленённый в стеклянном пузырьке.

Орвен подождал с минуту, но лежащая без сознания девочка, похоже, не собиралась умирать — дышала тяжело, но ровно. Кирирери, расслабившийся и раскрывший бутон после молниеносной схватки людей с мортифексом, не подавал признаков беспокойства.

— Ну что ж, — пожал плечами монстролог. — Тогда будем зашивать.

Встряхнув пузырёк, Орвен поднял его к льющемуся сверху слабому солнечному свету. Остатки плоти слетели с беснующегося мортифекса, явив миру то, что Орвен и так ожидал увидеть: крошечные шипы ягоды-кортишока.

Стемнело, и в Гриндвиче зажглись фонари. На улицах посёлка было пустынно — попасть на ужин монстру явно никто не спешил. Ставни на всех окнах были плотно закрыты, чему Ребекка Блойдштен была несказанно рада.

Стараясь ступать как можно тише, Ребекка пробиралась вдоль домов, поминутно оглядываясь. Представив себе, как она выглядит со стороны — испуганная, озирающаяся, волокущая огромный узел с вещами — женщина нервно рассмеялась. И тут же зажала себе рот руками, уронив узел на землю.

В отличие от всех жителей Гриндвича, Ребекка боялась отнюдь не оборотня. Монстролог вернулся час назад из леса, и принёс на руках израненную Лию. Девочка была без сознания, но жива, и, как уверял монстролог, скоро поправится, хотя шрамы, наверное, останутся. Вспомнив о приёмной дочери, Ребекка скривилась. Но дело не в девчонке. Монстролог сказал, что на неё вновь напал монстр — и что он, монстролог, этого монстра опознал и сегодня ночью убьёт.

А значит, появился отличный повод переселиться из этого гнилого захолустья в какое-нибудь место поприличнее.

Ребекка вновь хихикнула, и тут же вскрикнула, когда что-то пребольно укололо её в ногу. Откуда здесь взялся этот проклятый куст?!

— Миссис Блойдштен, — тихий голос прошелестел из-за спины, и Ребекку мороз продрал по коже. — Вы плохая мать.

Женщина резко обернулась, вновь уронив узел с вещами, и почему-то почувствовала холод в ногах. Точнее, в ноге — той, что уколол куст. В нескольких шагах от беглянки под ближайшим фонарём стоял монстролог с непокрытой головой — его высоченную фигуру сложно было с чем-то спутать даже без этой уродливой шляпы.

— Что вы себе...

Монстролог одним движением скинул плащ, и Ребекка увидела, что этот псих обмотан ремнями весь целиком — с головы до ног. Ничего себе, как он только не скрипит при ходьбе, пришла откуда-то дурацкая мысль. В свете фонаря на груди у монстролога блеснуло что-то жёлтое — и Ребекка с удивлением опознала огромную пряжку ремня. Сверкнув глазами, монстролог взялся за пряжку и широко улыбнулся, отчего его лицо стало похоже на оскаленный череп.

— И поэтому, миссис Блойдштен, вы заслуживаете хорошей порки.

Щёлкнула пряжка, и ремни, опутывавшие монстролога, вдруг взвились в воздух, разматываясь сами собой. В один миг монстролог превратился словно в клубок змей, выползающих из него и тянущих хищные головы к Ребекке. Вот первый «ремень» дотянулся до женщины и, изогнувшись, хлестнул её по руке, оставив багровый след. Ребекка вскрикнула от боли и ужаса. Она хотела броситься прочь — но ноги её, каким-то невероятным образом запутавшиеся в кусте, отказались ей подчиняться.

Фигура Ремнивого Орвена под фонарём истончалась — он весь перетекал своими ремнями к Ребекке. Вокруг женщины взвихрилось целое облако, в котором иногда мелькала металлическая пряжка, и на Ребекку обрушился град хлёстких ударов. Она хотела закричать — но один из ремней обмотался вокруг её горла, так что она едва могла вздохнуть.

Другие ремни также стали оплетать её, и скоро Ребекка оказалась спелёнута с ног до головы. Ремни почему-то были влажными, а образовавшийся вокруг неё своеобразный кокон стал периодически сокращаться. Словно она попала внутрь огромного желудка...

На этот раз Ребекке удалось выдавить из своего горла звуки:

— Вы... меня... съедите?.. убьёте?..

Ремни перестали её сдавливать, словно преобразившийся монстролог задумался о чём-то.

— Это будет зависеть, — наконец, прошелестело ей в ухо. Ремень на горле сжался сильнее, а когда Ребекка попыталась вдохнуть, другой ремень сунулся в её рот — с чем-то большим, гладким и твёрдым. И звенящим, как камешки по стеклу. — От результатов опыта с капсуляцией.

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Монстролог» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Большой рассказ: Стиратель

2008-09-06T15:40:34Z

Стиратель
Эван сидел на широких каменных перилах моста, поджав под себя ноги, и смотрел на реку. Его правая рука бездумно и механически царапала древний камень. Левая крепко сжимала у груди золотой медальон.

Время от времени Эван, нахмурившись, бросал недоумённый взгляд на свою левую руку, словно не понимая, зачем сжимает ладонь в кулак. Но замечал золотой блеск медальона, и лицо его разглаживалось. Он вспоминал.

Её звали Виона, да. Виона... Закусив губу от усилия, Эван всё-таки вспомнил. Виона Герхардт. Прекрасная девушка из прекрасной семьи — такой невестой мог бы гордиться даже бургомистр. Нежное, хрупкое создание, с роскошными вьющимися каштановыми волосами и лукавым взглядом... Эван сильнее сжал зубы, и на губах появилась капля крови. Он раскрыл медальон, всматриваясь в фотографию... Ах, да. С лукавым взглядом прекрасных синих глаз. Синих. Боже, он стал забывать даже это.

Закрыв медальон, Эван перевёл взгляд на город, раскинувшийся под серым, затянутым тучами небом по обеим сторонам реки. В такую погоду весь мир становился серым, как это небо. Лишался красок — словно их кто-то стирал.

Эван без труда мог бы отыскать высокий белый особняк Герхардтов на левом берегу, но он не смотрел в ту сторону. Зачем? В семействе Герхардтов теперь не было Вионы. Теперь никогда уже не было.

По улицам с достоинством прогуливались, или наоборот, спешили куда-то люди. Когда-то Эван знал многих из них. Сейчас он не помнил почти никого.

И почти никто не мог припомнить его.

Неделю назад герр Оберштейн, старинный друг самого Эвана и всего его семейства, приглашал Эвана на охоту. Вчера герр Оберштейн долго и с удивлением разглядывал мужчину, обратившегося к нему на улице. Кто вы? Мы с вами знакомы?

И «Помогите!» застряло комом в горле.

«Помогите!» — беззвучно шептали губы Эвана, а по его щекам текли слёзы. Помогите, хоть кто-нибудь!

Но никто не в силах был помочь тому, кого стирали из этой жизни.

Подняв правый кулак на уровень глаз, Эван заслонил большим пальцем крошечную фигурку какого-то мужчины, неспешно бредущего по набережной. Когда Эван убрал палец, мужчины уже не было. Быть может, свернул куда-то между домов. А может, его тоже стёрли.

Всхлипнув, Эван опустил руку и вытер глаза тыльной стороной ладони, ещё крепче сжав медальон. За что это мне? За что это Вионе? За что это всем нам?

Всего полгода назад Стиратель был для Эвана просто сказкой, одной из городских легенд. Слухом. Такой себе страшилкой для маленьких детей: не будешь слушаться, придёт ночью Стиратель и сотрёт тебя из этой жизни. И родные забудут тебя. И все, кто когда-нибудь тебя знал, больше не вспомнят о тебе.

Ты исчезнешь с фотографий, ты исчезнешь из записей, ты исчезнешь из памяти, а твои вещи растворятся в небытии. И ты сам скоро всех забудешь, и однажды просто растаешь на ветру. Твой дом опустеет, и люди будут удивляться, почему здесь так давно никто не живёт. А потом в твоём доме поселятся новые люди — и от тебя не останется и следа.

Как от Вионы.

Снова открыв медальон, Эван впился взглядом в до боли знакомые и дорогие, но ежесекундно ускользающие из памяти черты. Они с Вионой должны были пожениться три дня назад — но невеста не явилась на свадьбу. А гости, собравшиеся на торжество, разбрелись, недоумённо переговариваясь — зачем их пригласили? Разве что-то должно было состояться? И кто этот молодой человек, так настойчиво расспрашивающий всех о Вионе? Кто вообще такая эта Виона?

Вионы не стало. В семействе Герхардтов было две дочери — и теперь никто и помыслить не мог, что была ещё и третья. Все забыли Виону, словно её никогда и не существовало. От неё не осталось и следа.

А вот медальон каким-то необъяснимым образом остался.

На следующий день после несостоявшейся свадьбы сам Эван тоже не помнил свою невесту. И, наткнувшись среди вещей на золотой медальон, долго с недоумением изучал прекрасное лицо незнакомки. А потом, словно эхо из прошлого, к нему стали возвращаться воспоминания.

Он плакал, он кричал, он разбивал мебель. Он требовал вернуть ему Виону — но никто не знал такой. Виону стёрли.

А теперь стирали самого Эвана.

Сегодня утром Эван вышел из дома с вполне определённым намерением. Сейчас, сидя на перилах моста и глядя на серую, покрытую рябью реку внизу, Эван догадывался, что это было за намерение. Но уверенности не было. Он просто не помнил.

Наверное, следовало вернуться домой. Но Эван не мог вспомнить, где его дом. И как он выглядит, тоже не знал. Он забыл даже собственную фамилию — и прохожие шарахались от бродяги с безумным взглядом, требующего сказать ему, где он живёт. Даже пытались обратиться в полицию — но забывали о нём прежде, чем успевали найти полисмена.

Эвана стирали из жизни, и сама жизнь стиралась из его памяти, превращаясь в обрывки туманных образов и осколки воспоминаний. Скоро, совсем скоро Эван исчезнет...

Но сперва он найдёт Стирателя.

Как найти миф, слух, легенду? Шёпот в ночи, туман на ветру? Эван не знал. Зато он знал, кто мог бы ему помочь — Лок Вандермеер.

Герр Вандермеер, известный писатель, жил в древнем особняке на краю города. Эван никогда не бывал в его особняке и никогда не читал его книг... Или бывал и читал? Эван прижимал ладонь ко лбу, кусал до крови губы — и не мог вспомнить. Но он был знаком с герром Вандермеером, в этом он был уверен. Почти.

Эван слез с перил, отряхнул штанины на замёрзших от холодного камня ногах и направился по мосту на правый берег. Он не был так уж уверен, что Лок Вандермеер ему поможет — но сейчас он просто не мог вспомнить кого-нибудь ещё. Последняя зацепка его ускользающей жизни — Эван не собирался её упускать.

Эван шёл по узким мощёным улочкам древнего города, шёл по серому камню, в окружении серого камня и под серым, словно тоже каменным, небом. Этот город окончательно стал серым — или что-то случилось с его глазами?

Эван смутно припоминал, что с утра у него была лошадь... кажется, серая... — но тому неведомому существу, стирающему человеческие жизни, ничего не стоило стереть коня. Не говоря уже о прочих вещах. На всякий случай, Эван проверил револьвер в кармане брюк.

Особняк Вандермееров найти было не трудно. Огромное, красное с белым здание — не смотря на погоду, яркое и праздничное. Словно неведомый некто, стёрший из мира краски, отчего-то не тронул имение Вандермееров. Эван мрачно улыбнулся. Кажется, его поиски Стирателя закончатся даже раньше, чем он рассчитывал.

Дверь открыла молодая служанка. Некоторое время она смотрела на гостя, изумлённо приоткрыв рот, потом покраснела и с поклоном пропустила его внутрь. Даже имени не спросила. Его тут ждали?

— Я уже заждался тебя, Эван.

На лестнице, ведущей на второй этаж, стоял хозяин дома — Лок Вандермеер, не старый ещё мужчина, одетый в тёмно-красный халат. Волосы герра Вандермеера были удивительной для мужчины длины — но Эван совсем не удивился, словно ожидал этого. Значит, мы уже встречались?

Следуя приглашающему жесту, Эван поднялся вслед за хозяином на второй этаж, с отстранённым интересом оглядываясь по сторонам. Картины на стенах, тонкая причудливая резьба на перилах, огромная люстра под потолком — всё казалось удивительно ярким и живым. Такие вещи не так-то легко стереть, отчего-то подумалось Эвану.

Войдя в свой кабинет, Лок Вандермеер уселся в кресло за письменным столом и предложил гостю последовать его примеру. Но Эван остался стоять — сидя было бы неудобно доставать из кармана револьвер. Пожав плечами, Лок откинулся в кресле и положил пальцы на крышку стола перед собой.

— Итак, Эван?..

Губы Эвана зашевелились, но он не произнёс ни звука. С трудом сглотнув, Эван попробовал снова:

— Помогите мне...

— Как же я могу помочь тебе, Эван?

— Помогите мне... найти Стирателя.

Брови Лока изумлённо выгнулись, и он подался вперёд, сложив перед собой пальцы домиком.

— Зачем тебе Стиратель, Эван?

— Он... он стёр мою... он стёр... — закусив губу, Эван лихорадочно раскрыл медальон и впился взглядом в фотографию. — Он стёр Виону, — вздохнул он и прикрыл глаза. — Он стёр мою невесту. А теперь стирает меня.

— Вот как, — Лок задумчиво пожевал губу, словно передразнивая своего гостя. — Чего же ты хочешь от меня?

— Помогите мне его найти, герр Вандермеер, — при этих словах брови хозяина дома выгнулись ещё больше. — Я хочу вернуть... свою Виону. И свою жизнь. — Снова вздохнув, Эван широко раскрыл глаза и пристально посмотрел на Вандермеера. — Или хотя бы отомстить.

Лок Вандермеер устроил подбородок на сцепленных пальцах и задумчиво посмотрел на Эвана.

— Стиратель может стереть любую вещь, Эван, и любого человека... Если верить слухам, — Лок странно усмехнулся. — Но не всегда он действует по собственной воле. Случается, он вынужден стереть то, что стирать ему совсем не хочется. И тогда он очень сожалеет об этом.

— Вы... Я так и думал! — Эван выхватил из кармана револьвер и нацелил его в лоб хозяина дома. — Вы — Стиратель!

— Отнюдь, — Лок не изменил позы и даже не вздрогнул, лишь тёмные глаза его сощурились при взгляде на револьвер. — Я писатель. Я пишу книги, я придумываю героев — и, случается, они сходят со страниц в жизнь. Если в жизни находится для них свободное место.

— Нет! — Эван замотал головой, и его палец задрожал на спусковом крючке. — Ты Стиратель! Ты стёр Виону! И меня... — Эван неожиданно заметил, что рукоятка револьвера просвечивает сквозь его ладонь. — И меня ты стираешь...

— Я никого не стираю. Это не моя работа.

— Я убью тебя, сволочь! — Стиснув зубы, Эван спустил курок — и пистолет сухо щёлкнул. — Что за... — И в этот момент револьвер пропал из его руки. — Ты стёр патроны! И... пистолет! Ты Стиратель!

— Эван, уймись, — Лок слегка поморщился и вновь откинулся в кресле. — Я не Стиратель. Я не могу им быть. Я создаю образы, а не уничтожаю их.

— Нет... — Эван взъерошил волосы полупрозрачной рукой и уставился в пол. — Да. Я почему-то... верю тебе. Ты не Стиратель. — Эван шагнул к столу и наклонился вперёд, вперив взгляд в Вандермеера. — Ты писатель! Пожалуйста, помоги мне!

— Так как же я могу помочь тебе, Эван? — устало вздохнул тот.

— Напиши, — схватив со стола перо и лист бумаги, Эван протянул их Локу. — Напиши про меня. Напиши про Виону. Я исчезаю, но, быть может... Быть может, твои образы действительно оживут — и мы с Вионой всё-таки будем вместе!

— Хорошо, — кивнул Лок и взял из рук Эвана перо. — Я напишу, раз ты так хочешь, Эван. Рассказывай вашу историю. Но на этот раз я совсем не уверен, что мои образы оживут.

— Почему?

— Почему? — Лок как-то странно посмотрел на истончившегося почти до прозрачности гостя. — Потому что, дорогой мой брат Эван Вандермеер, для моих образов нужно свободное место в жизни — а откуда ему отныне браться, если Стиратель, совершивший ошибку, которую не может себе простить, теперь стирает сам себя?

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Стиратель» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Большой рассказ: Сказочник

2008-08-23T13:03:21Z

Сказочник
Вжик-вжик.

Софи дёрнулась и подскочила в постели, ошалело озираясь по сторонам.

Тишина.

Стояла глубокая ночь, но лунного света, заливающего комнату через окно, хватало, чтобы разглядеть окружающие предметы. Никого. Наверное, приснилось — кто и что станет распиливать ночью в доме, где, кроме Софи, нет ни одной живой души? Или, может, сквозняк шалит... Девушка со вздохом опустилась на простыню.

Шлёп. Шлёп.

На этот раз Софи не двинулась с места — мгновенный приступ ужаса просто парализовал её. Выступивший холодный пот стремительно впитывался в простыни.

Шлёп. Шлёп.

Сбросив оцепенение, Софи откинула одеяло и опустила ноги на холодный пол. Дрожа, нащупала рукой рукоять топора, лежащего на прикроватной тумбочке. Ну, если это чья-то дурная шутка...

Вздрагивая при каждом влажном шлепке, как от электрического удара, Софи осторожно подошла к двери и приложила к ней ухо, напряжённо прислушиваясь.

Тишина.

Простояв так несколько минут, Софи решилась и приоткрыла дверь наружу, выглядывая в щель и на всякий случай держа перед собой топор. В темноте ничего не было видно. Девушка открыла дверь шире и протянула руку, нащупывая выключатель, чтобы включить свет в коридоре.

И замерла с поднятой рукой.

— ...а распатора под рукой не оказалось. И надкостница на распиле пошла трещинами — и дальше, вверх по всей кости. Так что теперь, господин Ройку, врачу придётся ампутировать вашу ногу полностью. Но, право же, без этой ноги вы будете смотреться гораздо лучше!

Послышался тихий смешок, от которого у Софи зашевелились волосы на голове, и девушка, отшатнувшись в комнату, резко захлопнула дверь. Пожалуй, она лучше подождёт наступления утра, чтобы проверить, что за бормотун там шлёпает.

Она прекрасно знала, что поутру ничего не найдёт.

Дом на берегу озера Вакьямаре стоил удивительно дёшево. Но Софи Ваньяску цена не удивила — она прекрасно знала, что говорили об этом доме. И про сельского врача Триана Кшареску, хирурга по образованию, жившего в этом доме лет семьдесят назад, она слышала немало. И про то, что никто из последующих хозяев дома не прожил в нём и месяца — знала тоже. И подозревала, что про «месяц» это было сильным преувеличением.

Собственно, поэтому она этот дом и купила.

У руин, кладбищ и склепов есть своя особая атмосфера. Если вдохнуть их холодный воздух, если провести пальцами по замшелым камням — можно почувствовать, как лёгкие оплетает паутина тлена, а на кожу частицами прилипает смерть. И поневоле начнёшь видеть призраков и оживших мертвецов в каждом тёмном углу.

Но Софи этого было мало — чтобы написать по-настоящему великий роман ужасов, ей недостаточно было побродить среди развалин или надгробий. Требовалось кое-что получше.

Кое-что наподобие этого дома.

Утром, как Софи и ожидала, никаких следов неведомого посетителя не обнаружилось. Софи даже рада была этому — значит, ночные звуки и странное бормотание можно было приписать разыгравшемуся воображению. Призракам лучше оставаться на страницах её книг, нечего им разгуливать по её дому.

Напевая мрачную песенку про наивную девушку и хитрого вампира, Софи прошла на кухню, чтобы приготовить завтрак. Есть, впрочем, совсем не хотелось, так что Софи решила просто сделать себе бутерброд.

Достав всё необходимое из холодильника, Софи положила буханку хлеба на доску и надавила ножом, ведя его по буханке от себя.

Вжик-вжик.

Софи вздрогнула, нож соскочил с хлеба и полоснул девушку по пальцу. Вскрикнув, Софи бросила нож и прижала пораненный палец ко рту, высасывая кровь. А разрез на хлебе влажно набух, и оттуда на стол полилось что-то красное.

Позабыв про палец, Софи с ужасом глядела, как хлеб истекает кровью. А кровь, растекаясь по поверхности стола, впитывалась в столешницу — исчезая так же неведомо, как и появлялась.

Вжик-вжик.

Звук донёсся откуда-то сверху, со второго этажа. Неужели ночной гость пробрался в её спальню? Софи схватила со стола нож, бросила последний взгляд на кровоточащий хлеб и вышла из кухни.

По-прежнему прижимая палец к губам, Софи медленно поднималась по лестнице, напряжённо прислушиваясь. Звуков распиливаемого дерева — а дерево ли это было? — больше не доносилось. Зато, как ей показалось, она уловила влажные шлепки.

В коротком коридоре, ведущем к её спальне, Софи замерла, уставившись на пол. На полу были следы — красные и влажные. Следы ладоней, втрое превышающих размерами её собственные. Красная жидкость отпечатков быстро впитывалась в пол.

Теперь понятно, почему утром здесь не остаётся следов.

Сглотнув, Софи осторожно пошла вперёд, стараясь не наступать на отвратительные отпечатки. Ни взвизгивания пилы, ни шлепков больше не было слышно — но, подойдя к спальне, Софи различила хриплое бормотание, доносящееся из-за двери.

— Или вот, хотя бы, госпожа Бишеску — ведь какой был случай! Одиннадцать швов пришлось наложить, стежок к стежку — прямо в саду, на скамейке! И хоть бы кто спасибо сказал. Ну и что, что без наркоза. Лапаротомию граблями ей тоже сделали без наркоза. Зато потом госпожа Бишеску в гробу выглядела вполне пристойно.

Дёрнув дверную ручку на себя, Софи распахнула дверь и ворвалась в комнату. И замерла, держа нож перед собой обеими руками, уставившись на стол у окна.

На столе стояло нечто. Нечто белесое, полупрозрачное, мутное и совсем не отбрасывающее тени. Ростом неведомое нечто было метра полтора — и почти весь рост составляли огромные руки, на которых уродец и стоял на столе. Щуплое тельце уродца висело между руками, поджав коротенькие ножки. А руки по локоть были покрыты чем-то красным и влажным, стекающим на стол и заливающим бумагу — рукопись книги, которую Софи вчера оставила на начале последней главы.

Уродец медленно повернул к Софи свою куполообразную голову, увенчанную огромными нетопыриными ушами, и ощерился зубастой пастью, сверкнув полыхающими белым светом глазами. Переступив руками, из-за чего кровь залила стол практически целиком и начала капать со столешницы на пол, призрак повернулся к Софи всем телом.

И тихонько рассмеялся. От этого смеха позвоночник и пальцы Софи, казалось, превратились в лёд.

А призрак сделал сальто, не отрывая ладоней от столешницы, словно вместо плечей у него были шарниры — и исчез.

Следы, ведущие из коридора к столу, вскоре исчезли, впитавшись в пол, да и сам стол с бумагами на нём скоро очистился. Но очиститься от поселившегося в ней страха Софи так же легко не могла.

Жуткий дом Триана Кшареску дарил Софи замечательное вдохновение — это факт. Но, пожалуй, хватит с неё вдохновения. Завтра же утром она отсюда уедет. Конечно же, можно было уехать и прямо сейчас...

Но ещё денёк, пожалуй, стоит побыть в этой интригующей атмосфере потустороннего ужаса.

До самого вечера призрак больше не появлялся. И не было слышно ни звуков пилы, ни влажных шлепков призрачных ладоней по деревянному полу. Дом погрузился в тишину.

Словно ждал чего-то.

Софи долго не могла уснуть. Поесть за целый день ей так и не удалось — после приключения с буханкой хлеба Софи просто-напросто боялась прикасаться к какой-либо еде. Пустой желудок давал о себе знать, не позволяя погрузиться в сон.

Шлёп. Шлёп.

Софи скатилась с кровати, схватив нож, с которым она не разлучалась весь день, и глядя в сторону двери расширившимися глазами. Дверь она запереть не могла — замка в ней не было, а открывалась она наружу, так что баррикадировать её тоже смысла не имело.

Впрочем, Софи сомневалась, что призракам нужны двери, чтобы войти.

Шлёп. Шлёп.

Звуки стихли прямо у двери в спальню, и Софи почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Несколько секунд ничего не происходило — и Софи начало казаться, что непрошеный гость исчез.

А потом из поверхности двери показалось что-то непонятное, тёмное — оно вытянулось вперёд, попав в полосу света из окна. И Софи увидела, как с огромной ладони капает чёрная в лунном свете кровь.

Софи сдавленно вскрикнула и шагнула назад, рухнув на кровать.

Вот за окровавленной рукой показалось белесое плечо — и через мгновение уже весь призрак появился по эту сторону двери. Уродец переступил огромными ладонями, повертел головой и, заметив Софи, оскалился ей.

— Доброй ночи, госпожа Ваньяску, — прохрипел призрак.

— Что... Кто вы такой?! — голос Софи сорвался на визг, и она поперхнулась. — Вы этот... Вы ведь Триан Кшареску, да? Хирург? Я слышала про вас! Вы...

— Я? — призрак вновь оскалился, обнажив треугольные, как у акулы, зубы, и шагнул к Софи. Шлёп. Шлёп. — Я, с вашего позволения, Сказочник. Как вы, госпожа Ваньяску, — призрак качнул ушастой головой в сторону стола, на котором лежала законченная сегодня вечером рукопись. Шлёп. Шлёп. — Я сочиняю сказки и рассказываю сказки...

Шлёп. Шлёп.

Призрак остановился у самой кровати, скалясь Софи острыми зубами и полыхая белыми, без зрачков, глазами. Девушка прижалась к спинке кровати, держа перед собой нож в вытянутых руках. Сказочник? Может, он безобидный призрак, хоть и выглядит как оживший ночной кошмар?

— Ска-азочник? — Софи сглотнула.

— Точно. Сказочник, — призрак встал на одну окровавленную ладонь и поднёс вторую к пасти. — Очень руки мёрзнут, знаете ли, — пояснил Сказочник извиняющимся тоном. — В этом доме всегда были сквозняки.

— А-а... А где хирург? Где Триан Кшареску? Его ведь нет, правда?

— Хирург? — уродец оживился. — Да вот же он.

И Сказочник ткнул пальцем за спину Софи.

Шлёп. Шлёп.

Дом жадно пил свежую кровь.

— Да, госпожа Ваньяску, вы положительно меня удивили, — тихий хриплый смешок прошелестел по пустым комнатам мёртвого дома. — Оказались ничуть не сообразительнее предыдущих, хе-хе, жильцов, и куда глупее героев вашей же книги. — Шлёп. — Я же говорил вам, что я Сказочник. Говорил, что сочиняю сказки, ведь говорил же, да? — Шлёп. Новая кровь так приятно горячила призрачные руки... — Ну и как после этого вы могли поверить моим словам?

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Сказочник» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Большой рассказ: Кукловод

2008-08-11T17:21:23Z

Кукловод
Сегодня снова шёл дождь.

Впрочем, в столице островной империи почти всегда шёл дождь — но сегодня это почему-то казалось Бертрану особенно важным. Не мокрый снег, залепляющий глаза и превращающийся в грязь под ногами, и не густой туман, окутывающий всё и всех настолько плотно, что становилось не ясно, то ли город пропитался туманом, то ли туман городом. Нет, сегодня моросил дождь — мелкий, холодный, почти мокрая взвесь в воздухе, но всё-таки дождь. Бертран надеялся, что скоро дождь превратится в ливень — и смоет ту грязь и гниль, что поселились в этом городе. А Бертран собирался ему в этом помочь.

Тем более, что он уже помог этой гнили сюда проникнуть.

— Знаете ли вы, мой дорогой мистер Сэндлер, что такое чума? — Фагнар Ярнуассон, удобно устроившийся в огромном кресле, некогда принадлежавшем самому Бертрану, улыбнулся бледными губами бывшему хозяину кресла, сидевшему перед ним на полу гостиной. — Конечно же, знаете. Вы же образованный человек, мистер Сэндлер. Лорд, как-никак. Хоть и бывший.

Фагнар рассмеялся резким, лающим смехом, а Бертран поёжился и склонил голову, не сводя взгляда с белого, исчерченного морщинами и шрамами лица Ярнуассона и его серых водянистых глаз. Необычный акцент северянина мешал понять некоторые слова, но Бертран уже привык. У него было достаточно времени, чтобы привыкнуть.

— А знаете ли вы, мистер Сэндлер, что является причиной всех эпидемий чумы? — Откинув со лба длинные седые волосы, Фагнар подался вперёд, вперив взгляд в Бертрана, и Бертран вздрогнул всем телом. — Голод. — Фагнар оскалился. — Одна маленькая здоровая блоха кусает одну маленькую больную крысу — и одна маленькая бактерия чумы попадает вместе с кровью в блошиную глотку. А там бактерия быстро размножается, и скоро уже много маленьких бактерий затыкают блохе эту самую глотку. Блоха кусает и кусает — но кровь жертвы уже не может попасть в блошиный желудок. Блоху мучает голод, постоянный голод, ужасный голод. Чумная блоха начинает кусать всех подряд — крыс, собак, людей. И через пару недель — белые кресты на дверях и ставнях, телеги с трупами на улицах и оздоровительные пожары, сжигающие город до тла.

Фагнар вновь рассмеялся.

— Странный интерес для северянина, — прохрипел Бертран.

— О, вы правы. В наших северных краях чума редкость — да и вас, островитян, эта напасть до сих пор как-то миновала, — Фагнар сверкнул глазами. — Немного несправедливо, вам не кажется, мистер Сэндлер?

— Вы, — Бертран подавился и попытался сглотнуть. Справившись со своим горлом, он закончил: — Вы настолько голодны?

— Да... — Фагнар перевёл взгляд на небольшую фигуру, скорчившуюся у камина, и Бертран, невольно взглянувший в том же направлении, весь перекосился в пароксизме отвращения и страха. — Думаю, что именно настолько.

В тот день тоже шёл дождь. Ливень, с молниями и громом, сотрясающим старый особняк Эстервилей до самого основания. Будто весь дом дрожал от страха.

И кого в такую погоду по улицам носит?

Бертран Сэндлер, лорд Эстервиль, стоял на верхних ступенях лестницы, ведущей на первый этаж. Одной рукой опираясь на перила, а другую заложив за широкий пояс парчового халата, лорд, нахмурившись, смотрел вниз. Может, почта? Или министерский курьер? Но из Министерства обязательно предупредили бы...

Биггинс, старый слуга, подошёл ко входной двери, чтобы её открыть. Ему ещё предстояло пройти полсотни ярдов до ворот и забора, ограждающего усадьбу, — и либо спровадить незваного гостя, либо провести его внутрь. Поэтому Биггинс благоразумно прихватил с собой зонт.

Но зонт ему не понадобился.

Биггинс открыл дверь и замер, глядя вперёд и вверх. Стоящий наверху Бертран не мог видеть того, что открылось за порогом его слуге, зато он отлично увидел всё дальнейшее. Как Биггинс, согнувшись, отлетел назад, проехав по начищенному до зеркального блеска полу до самой стены. Как в помещение шагнул какой-то человек в тёмно-коричневом кожаном плаще с капюшоном — настоящий гигант, ему пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о дверной косяк. И как следом за человеком вбежал маленький ребёнок.

Вот только это был вовсе не ребёнок.

Невысокое сутулое тело малыша было деревянным — и деревянные ступни громко застучали по полу. «Кукла», — с каким-то отстранённым удивлением вдруг понял Бертран. Разве куклы умеют ходить? Лорд Эстервиль всё ещё пытался осознать, что происходит у него на глазах, когда кукла стремительно подбежала к скорчившемуся на полу Биггинсу. Бертран перегнулся через перила и посмотрел вниз.

А снизу на него посмотрела кукла. Вместо лица у куклы была жуткая маска — похожая на те, что привозили торговцы из южных колоний, где такие маски использовались туземцами в их диких языческих ритуалах. Вырезанные из дерева и выкрашенные белой краской глаза куклы были неподвижны — но от «взгляда» куклы Бертрана пробрала дрожь.

Задрав голову, кукла схватила себя одной рукой за горло и потянула вверх — и Бертран увидел, как кукла жестом опытного шпагоглотателя извлекает из собственного тела топор. «Зачем кукле топор?» — ещё больше удивился Бертран. Он всё ещё не понимал происходящего — ему казалось, что всё это какой-то дурной сон.

А кукла, выгнувшись всем телом и широко размахнувшись топором, обрушила страшный удар на голову Биггинса.

Бертран, вскрикнув, отшатнулся от перил — и врезался в гиганта, успевшего подняться по лестнице и встать у него за спиной. Бертран развернулся и прижался спиной к перилам, с ужасом уставившись на незнакомца. Тот наклонился вперёд, так что его глаза оказались почти на одном уровне с глазами Бертрана, и тонко улыбнулся бледными губами.

— На воротах была табличка «Эстервиль-холл», — гигант странно выговаривал слова и у него получилось «Эстъярвир», но Бертран прекрасно его понял. — Это вы Эстервиль?

— Д-да, — ответил Бертран. Голос предательски дрожал, и Бертран постарался взять себя в руки — но ему помешал отвратительный хруст, донёсшийся снизу.

Гигант поморщился и поднял сжатый кулак, резко прижав его к груди, будто дёргая за верёвку:

— Боргузар, хватит.

Хруст внизу немедленно прекратился, и по полу вновь застучали деревянные ступни.

— Так значит, вы Эстервиль.

Бертран не сводил глаз с прижатой к груди руки гиганта — кожу тыльной стороны ладони уродовали вырезанные на ней странные знаки. Заметив, куда он смотрит, гигант резко опустил руку.

— Да, я Бертран Сэндлер, лорд Эстервиль, — собрав всё своё мужество, Бертран выпрямился и прямо посмотрел в водянисто-серые, почти прозрачные глаза незнакомца. — Кто вы и по какому праву...

Он запнулся, увидев, что жуткая кукла теперь стоит рядом с хозяином и неотрывно смотрит на него. Заметив его взгляд, кукла задрала голову и подняла топор над головой, лезвием вниз, словно собираясь снова проглотить оружие. Но не проглотила, а замерла — и кровь Биггинса, покрывавшая топор практически целиком, потекла вниз, капая в нутро куклы.

— Мы, мистер Сэндлер? — гигант рассмеялся режущим слух смехом, и Бертран вновь перевёл полный ужаса взгляд на него. — Мы теперь лорд Эстервиль. Не правда ли, весьма радостно сбросить с себя такой груз ответственности?

Гигант поднял покрытую знаками руку, плюнул на ладонь и прижал пальцы ко лбу бывшего лорда. Бертран вскрикнул — в череп словно вонзился осколок льда.

— Ну-ну, мистер Сэндлер, не так уж это и больно, — быстрыми движениями гигант по очереди схватил запястья Бертрана, обжигая холодом и их. — Вам, можно сказать, повезло — раньше, когда я только начинал, мне приходилось пришивать нити прямо к нервам. — Бертран, не в силах пошевелиться, осел на пол, а гигант опустился перед ним на одно колено, задирая на бывшем лорде штанины домашних брюк и прижимая свои ледяные пальцы к его щиколоткам.

— Почему... я? — прохрипел Бертран, голос совсем ему изменил. — Почему... именно я?

— А почему бы и нет, — закончив своё дело, гигант пожал плечами и улыбнулся. — Надо же было с кого-то начинать.

А потом белоголовый гигант, назвавшийся Фагнаром Ярнуассоном, продолжил. Повинуясь непреклонной воле кукловода, дёргавшего за невидимые нити, Бертран приглашал в поместье Эстервилей всех тех, с кем его хозяин желал свести знакомство — лордов, министров, крупных промышленников и предпринимателей. Те изумлялись странному, прямо-таки маниакальному гостеприимству молодого лорда, но приходили.

А покидали дом уже куклами.

Происходило всё совершенно обыденно, и от этого Бертрану становилось ещё страшнее. Гость приходил в дом, его встречал Фагнар в своём неизменном плаще, который он, кажется, не снимал даже во сне. Фагнар улыбался гостю с высоты своего роста и представлялся лордом Эстервилем — а пока гость изумлялся, пожимал ему руку.

И на ниточке повисала очередная марионетка.

Лишь один-единственный раз это не сработало — на Джекоба Родерика, министра сельского хозяйства, манипуляции Фагнара почему-то не подействовали. И тогда деревянный Боргузар прибег к манипуляциям с топором.

А то, что осталось от министра, пошло на пользу сельскому хозяйству эстервильского сада.

Сегодня ночью, восемь месяцев спустя, Бертран бродил под дождём по городу — но вместо города видел перед собой сцену кукольного театра.

Немногочисленные прохожие, сталкиваясь при попытках обогнуть особо масштабные лужи, извинялись и деревянно улыбались друг другу. Здоровались, если оказывались знакомыми, но руки никто не подавал.

Посетители пабов сидели тихо и молча пили. Те, кто решался затеять ссору или драку, сами себя обрывали на полуслове, деревянно улыбались, разворачивались и быстро уходили. Будто кто-то выдёргивал их из паба за ниточки.

Самого Бертрана старались не замечать, и обходили десятой дорогой. Отнюдь не все жители города уже побывали в поместье Эстервилей — но знали о нём все. И боялись.

Но сегодня Бертран покончит со всеми страхами.

Руки и ноги в пропитавшихся кровью бинтах плохо слушались Бертрана, но он перелез через забор своего бывшего поместья, радостно улыбаясь и тихонько смеясь.

Это замечательная ночь. Дождливая. Как тогда.

Позвонив в дверь, Бертран поправил капюшон новенького кожаного плаща, провёл руками по лицу, покрывшемуся за последние месяцы глубокими морщинами, и широко оскалился. Дверь открыл Боргузар, посмотрев на Бертрана снизу вверх. И Бертран, увидев его на пороге, не выдержав, расхохотался. Теперь он знает, что видел тогда бедняга Биггинс!

Кукла склонила свою жуткую голову на бок — и Бертран, шагнув вперёд, пинком отбросил Боргузара внутрь.

Прежде, чем кукла успела подняться с пола, Бертран подскочил к Боргузару и вытащил из него топор. Теперь посмотрим, кто пойдёт на удобрения!

И на отопление. Бертран вновь расхохотался.

— Я гляжу, вам весело, мистер Сэндлер, — бесшумно возникший рядом гигант поднял к груди сжатый кулак, обезображенный вырезанными на нём знаками. — Пожалуй, я тоже повеселюсь.

Фагнар задвигал пальцами, пристально глядя на бывшего лорда Эстервиля — а скинувший капюшон Бертран, широко раскрыв рот, показал ему язык. Прежде, чем Фагнар успел осознать, что это значит, Бертран бросился к нему, заливаясь безумным хохотом, и ударом обуха топора в лоб сшиб гиганта на пол.

— Ты... — прохрипел ошеломлённый Фагнар, пытаясь подняться, опираясь на изуродованную шрамами руку. — Как ты...

— А я вам покажу, мистер Ярнуассон.

Истерически всхлипнув, Бертран изо всех сил ударил топором по руке Фагнара. Лезвие глубоко вонзилось в пол, а Фагнар, лишившийся кисти, дико взвыл.

— Знаете ли вы, мистер Ярнуассон, как лечат чуму? — с усилием выдернув топор из пола, Бертран занёс оружие над головой. — Прижигают поражённые места. Вырезают заразу.

— Ты... — мутный от боли взгляд гиганта сфокусировался на окровавленных бинтах, которыми были обмотаны голова и руки Бертрана. — Ты вырезал...

— Почти до костей, — Бертран снова всхлипнул, и по его лицу потекли слёзы. — Пришлось резать глубоко, чтобы выдрать твои чёртовы нитки, мразь.

— Как... жаль, — просипел Фагнар, и Бертран, уже собиравшийся покончить с ним, изумлённо замер. — Как жаль, что я... не подумал о таком. Тогда бы я... — Фагнар раздвинул бледные губы в усмешке, напоминавшей оскал черепа. — Тогда бы я смог освободиться... от него.

И страшный удар деревянного кукловода по затылку отправил Бертрана в небытие.

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Кукловод» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Большой рассказ: Цапля с бубенцами

2008-08-06T15:30:40Z

Цапля с бубенцами
Густой туман жёлтым саваном укрывал черноту голой каменистой земли предгорья. Клубился, стелился, тёк с гор вниз, а из низин наверх.

Но ветра не было.

Юлаю очень не хватало ветра. Не хватало свежего воздуха — текущий по своей воле туман, лишённый запаха и влажности, комом застревал в горле. Не хватало шума — в этой мертвящей тишине вяз любой звук. Кроме тихого-тихого звона, казалось, пропитывающего туман насквозь. Не хватало жизни — деревья здесь давно усохли, животные и насекомые сбежали отсюда. Если успели. И птиц не было, совсем.

Кроме одной.

Дышать было тяжело. От страха. Мало, очень мало кто возвращался живым из Хуанмэнь-Жиндао, Страны Жёлтых туманов. В здравом рассудке не возвращался никто.

Я же рехнулся ещё когда только решил идти через эти горы, подумал Юлай, вытирая вспотевшие ладони об грязную ткань штанин. Но был ли у него выбор? На хвосте сидела половина гвардии Вей Лина — и не просто на этом самом хвосте рассиживалась, а очень быстро Юлая догоняла, благо гвардейские кони — лучшие скакуны во всех Западных Царствах. И уж подавно лучшие скакуны, нежели сам Юлай.

Только чудом Юлаю удалось добраться до границ Шанцу не пойманным. Впрочем, учитывая, сколь крупно насолил Юлай достопочтенному Вей Лину, гвардия на границах могла и не остановиться. Шанцу и соседнее царство, Мэйлай, разделяла узкая длинная полоса ничейной территории — горы Хуанмэнь-Жиндао. Через эти горы вёл перевал Кам-Ка-Лианг, кратчайший путь из Шанцу в Мэйлай. В те времена, когда горы Хуанмэнь-Жиндао ещё принадлежали Шанцу, а перевал активно использовался, гвардия нагнала бы Юлая за полдня.

Но те времена давно прошли. Как бы ни хотелось Вей Лину достать Юлая, расставаться с половиной своей любимой гвардии ему всё-таки будет не с руки — да и самим гвардейцам наверняка хочется жить. Было у Юлая такое подозрение. Так что вряд ли за Юлаем сейчас была погоня.

Только он пока ещё не знал, радоваться ли этому.

Тихий звон впивался в мозг, просачиваясь в уши и больно кусая барабанные перепонки. Иногда слух Юлая, неожиданно обостряясь, выхватывал из этого призрачного перезвона какую-то особенно громкую ноту, и тогда Юлай вздрагивал как от удара, болезненно морщась. Ему очень не нравился этот звон. Более того, он его откровенно пугал.

В те далёкие времена, когда Шанцуаньской гвардией командовал Су Лин, прадед нынешнего Вей Лина, а через перевал Кам-Ка-Лианг свободно проезжали многочисленные караваны, эти горы звались Сиоминь-Жиндао, Страной Звенящих ручьёв. Но все ручьи в этих горах давно пересохли, и некому стало слушать их звон. Звенели ныне отнюдь не они. Да и страна эта стала куда более известна под иным названием — Кванлунг-Цай.

Гнездо Танцующей цапли.

Послышался тихий всплеск, и Юлай резко обернулся. Ничего. Тишина. Неужели какой-то из ручьёв всё-таки пережил смерть всей страны? С другой стороны что-то зашелестело, и Юлай так же резко дёрнул головой обратно, едва не свернув себе шею. Вновь ничего.

Динь-динь. Потанцуй со мной?

Вскрикнув, Юлай побежал вперёд, по едва различимой тропе, бывшей некогда широким трактом. Позади него нарастал звон, вплетаясь в биение его сердца и оплетая внутренности Юлая липкими нитями.

Динь-динь. Потанцуй со мной?

Подгоняемый ужасом, Юлай мчался всё быстрее и быстрее — пока неожиданно вынырнувшее из тумана дерево не прервало его разгон. Врезавшись в ствол дерева так, что перехватило дух, Юлай опрокинулся навзничь, больно ударившись затылком о землю. Некоторое время Юлай лежал, ничего не соображая. Потом медленно поднялся с земли и огляделся по сторонам, рассеянно отряхивая ладони и напряжённо прислушиваясь. Тишина — если не считать уже знакомого перезвона, тихого, неуютного, но пока ещё не опасного. И пустота — ничего, кроме серой земли, чёрного дерева и жёлтого тумана вокруг.

И тут Юлай замер, наткнувшись взглядом на серую цаплю.

Большая, ростом Юлаю по пояс, цапля некоторое время стояла неподвижно, кося на мужчину одним глазом. Затем медленно раскинула крылья.

Динь-динь.

Перья крыльев были усеяны крошечными бубенцами, звенящими на разные лады. Юлай не видел их, просто знал, что они есть — он слыхал достаточно рассказов об этом крае и его обитательнице, чтобы не было нужды всматриваться. Юлай видел лишь серебряные искры на перьях птицы. И свою смерть.

Динь-динь. Потанцуй со мной?

Цапля закружилась на месте, переступая длинными ногами невероятным для птицы образом. Туман наполнился громким перезвоном бубенцов. Хохолок цапли, словно султан, развевался за её головой, огромные крылья перемешивали жёлтый туман, а длинный острый клюв разрезал его на ленты — и туман, вихрясь вокруг танцующей птицы, медленно тёк к Юлаю.

За цаплей в тумане вырастала какая-то тень. Она медленно сгущалась, приобретая очертания — что-то приближалось к Юлаю. Что-то большое. Что-то звенящее. Что-то, почувствовал Юлай, очень и очень нехорошее.

Когда первые жёлтые нити особенно густого тумана, накатывающего от цапли на Юлая, коснулись ног мужчины, он вдруг пришёл себя, вскрикнул, развернулся и вновь помчался вперёд. По крайней мере, ему очень хотелось верить, что бежит он действительно вперёд — если под ногами и был бывший тракт, то ничем он на этот самый тракт уже не походил.

Когда Юлай с бега перешёл на шаг и, наконец, решился обернуться, его никто не преследовал. Всё тот же жёлтый туман, клубящийся и текущий по собственной воле, всё та же каменистая серая земля, растворяющаяся в тумане в двадцати шагах. Похоже, Юлаю удалось убежать. Он нервно рассмеялся и тут же закашлялся — проклятье, какой же мерзкий этот туман...

Начинало темнеть, и Юлай вновь перешёл с шага на медленный бег. Остаться в Хуанмэнь-Жиндао на ночь Юлаю очень не хотелось. Очень-очень. Но до перевала Кам-Ка-Лианг всё ещё было далеко — в крайнем случае, придётся поискать какое-нибудь укрытие. Какое-нибудь такое, куда ни цапля не пройдёт, ни туман не просочится.

И где не будет теней.

Бывший жёлтым, туман начал окрашиваться багрово-красным, когда Юлай нашёл то, что было нужно. Старый дом, приткнувшийся у скал, — покосившаяся развалюха из чёрных рассохшихся брёвен. Однако ж, с дверью и крепкими ставнями. Осторожно отворив дверь, ужасно заскрипевшую петлями, Юлай вошёл в дом и осмотрелся.

В доме, вопреки его ожиданиям, не было пусто. Конечно, хозяева уже столетие как отсутствовали, но всё их хозяйство осталось — обувь у двери, одежда на гвоздях, у стен два огромных сундука, служивших, очевидно, заодно и кроватями, посуда на столе... Подойдя к столу, Юлай наклонился над тарелками. Высохшая, практически окаменевшая еда выглядела как-то странно — вся разломанная, усеянная разрезами и углублениями... Будто её клевали.

Юлай резко, как это вошло уже в привычку, развернулся — он вспомнил, что, входя, не запер за собой дверь. Но, к счастью, позади Юлая никого не было.

А потом, в полной тишине, на порог дома, медленно вышагивая, ступила серая цапля.

Динь-динь. Потанцуй со мной?

Цапля раскинула крылья, загородив дверной проём, и дом наполнился перезвоном бубенцов. Юлай рванул прочь — через стол, разбрасывая посуду, прямо сквозь казавшиеся такими прочными ставни.

Юлай бежал, поднимаясь всё дальше в горы, и на этот раз уже не думал останавливаться. Солнце где-то там, за туманом, садилось за горизонт, и вокруг стремительно темнело. Туман редел — и вскоре Юлай стал различать на фоне кроваво-красного неба силуэты гор, а потом разглядел и седловину. До перевала Кам-Ка-Лианг оставалось совсем немного, и Юлай побежал ещё быстрее.

Левая рука обильно кровоточила — он поранил её, когда проламывал плечом ставни. Но Юлай не обращал на кровь никакого внимания. Сбитые, натруженные долгим бегом ноги гудели — но Юлаю было всё равно. Он ничего не замечал и ни о чём не думал, кроме седловины впереди — вся жизнь его сейчас сосредоточилась там, за перевалом.

Динь-динь. Прощай, достопочтенный Вей Лин!

Туман окончательно рассеялся — и если бы Юлай обернулся, он увидел бы призрачное море внизу, багровеющее в последних лучах заката. Но Юлай не оборачивался.

Динь-динь. Кам-Ка-Лианг, я уже рядом!

Истекающий кровью, шатающийся от усталости, но Юлай всё-таки добежал. Он был на перевале. Кванлунг-Цай, гнездо проклятой цапли, осталось позади — а впереди ждал Мэйлай. Впереди его ждала жизнь. Юлай громко расхохотался, и его безумный смех, отразившийся от скал, тут же передразнило эхо.

А может, и не эхо.

За спиной Юлая послышался перезвон — настойчивый, нарастающий, он катился из тумана на перевал, прямо к Юлаю. С лицом, перекошенным безумной улыбкой, Юлай медленно развернулся. На него из тумана внизу надвигалась тень. Она стремительно приближалась, пока, наконец, не разбилась на множество чёрных крестов. Перезвон тысяч бубенцов непостижимым образом слился в грохот набата, вколачивающий воздух в скалы.

Всё так же медленно, словно во сне, Юлай повернулся обратно — в ту сторону, куда он бежал до этого, за перевал. Перед Юлаем, в десяти шагах от него, стояла цапля, почти чёрная в наступающей ночи. Птица склонила голову, словно приветствуя человека, а потом раскинула крылья.

Динь-динь. Потанцуй со мной!

Юлай расхохотался, чувствуя, как шевелит волосы у него на голове долгожданный ветер — от воздуха, гонимого тысячей крыльев. Слыша, как вгрызается в уши долгожданный шум — от перезвона сотен тысяч бубенцов. Видя долгожданную жизнь — там, впереди.

Куда нет дороги.

Не переставая смеяться, Юлай закрыл глаза, задрал голову к небу и, раскинув руки, закружился на месте. Он танцевал, танцевал вместе с цаплей — чувствуя, слыша и ощущая, как начинают звенеть на его руках бубенцы.

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Цапля с бубенцами» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Большой рассказ: Бледноликие

2008-08-01T15:54:22Z

Бледноликие
Трактирщик поставил кружку на стол так ловко, что углубившийся в размышления Том этого даже не услышал — кружка вдруг возникла из воздуха прямо у него перед носом. Том от неожиданности вздрогнул.

— Чего-нибудь ещё желаете?

Трактирщик был сама любезность, но что-то в его бледном лице человека, редко бывающего на свежем воздухе, настораживало Тома, и Том медлил в нерешительности. Взяв кружку и повертев её в руках, Том покосился по сторонам, вздохнул и, наконец, решился.

— Слыхал я, странные дела тут у вас творятся...

Трактирщик, вытирая руки висевшим у него на плече грубым полотенцем, хмыкнул и, в свою очередь, тоже взглянул по сторонам. В это время дня посетителей было немного — по правде сказать, только вот этот пришлый парень и был. Гости в этих краях были редкостью, обед давно миновал, а вечерние посетители из числа жителей самого Скворытова Луга пока не торопились.

Отодвинув от стола стул, трактирщик сел напротив Тома, скрестил руки на объёмистом животе и улыбнулся. Улыбка его была настолько необычной, что Том удивлённо склонил голову набок.

— Не знаю, что вам довелось услышать, молодой человек, но не стоит верить всему, что болтают люди. Скворытов Луг — самое спокойное место на многие лиги вокруг, да... Сейчас. Но вот где-то с полгода назад... Вы слыхали про Красноликую Даму?

— Что-то такое...

— Так я вам расскажу.

Скворытов Луг слыл «самым спокойным местом на многие лиги вокруг, да» со дня своего основания ещё несколько столетий тому назад. Здесь никогда ничего не происходило — ни убийств на почве ревности, ни ограблений на почве жадности, ни пожаров на почве глупости и банальной скуки.

Даже дрались здесь как-то мирно — без особого шума, без особой ругани, без особого энтузиазма. Синяки размером с пятак и особо красочные царапины затем демонстрировались всем жителям Скворытова Луга и активно обсуждались ими же. Неделями. Фома Рядынец, пытавшийся избегнуть участия в одной из таких драк путём ретирады через окно трактира и сломавший себе в падении руку, стал самой горячо обсуждаемой темой на последующие пять лет. Его и сейчас иногда вспоминали — хотя прошло уже без малого двадцать раз по пять.

Естественно, немногочисленным детям Скворытова Луга это не слишком-то нравилось. Попросту говоря, им было скучно — и они придумывали себе развлечения.

Отсутствие в Скворытовом Лугу пожаров, а также иных бедствий, следует приписать скорее сказочному везению этого небольшого поселения, нежели строгому надзору родителей малолетних шалопаев. Родители предпочитали не вмешиваться — если в Скворытовом Лугу было просто скучно, то без детских шалостей стало бы скучно смертельно.

К выдумкам детей, старавшихся внести в размеренную жизнь посёлка элемент хаоса и конца света, взрослые давным-давно обрели стойкий иммунитет. Истории о Бездонном Чулане, Зелёном Гноме, Чёрной Руке и прочих плодах воображения, которые, пожалуй, срывали с древа фантазии ещё дети Адама, не впечатляли взрослых абсолютно — они сами их рассказывали, будучи детьми. Как правило, взрослые эти детские выдумки просто пропускали мимо ушей.

И потому появление Красноликой Дамы стало для всех полной неожиданностью. Исключая, естественно, детей.

— Да, дали мы зевка, — покивал трактирщик, наблюдая как Том отхлёбывает пиво из кружки. — Когда мы спохватились, уже двое детей пропало — Варыкина дочка да Саваргов сын. Правда, потом нашлись — Красноликая Дама всегда возвращает, что берёт, гхм, да...

— Вы их искали?

— Искали, конечно. Всем посёлком искали. Даже из Нижних Тузов помощь приходила — мужики подсобляли лес прочёсывать. Лес у нас будь здоров — даром что Лугом зовёмся. Да вы наверняка видели, когда сюда ехали... Того леса ещё на тыщу лет детских россказней хватит, а укрыть там можно целую армию. Но не стоит — жрать, прошу прощения, армии там всё равно совершенно нечего.

Дети, оставшиеся в посёлке, твердили о Красноликой Даме. О страшной женщине с красным лицом, которая поедает детей — о чудовище, рыскающем в ночи. Которое, к тому же, якобы вызвали на «спиритическом сеансе» бог знает где о ней услышавшие, а может и лично сами её придумавшие, Ярысь и Ильва. Те самые дети, которые пропали. И единственные, как утверждали остальные дети, знающие, как вернуть Даму туда, откуда она явилась.

К словам детей стали прислушиваться лишь потом, когда поиски в лесу никакого результата не дали. Естественно, детям никто не поверил — очень уж этот новый жутковатый миф напоминал старые и всем с младых ногтей знакомые. Но кто-то, приблудившийся ли преступник или же вышедший из лесу сумасшедший отшельник, увёл детей с собой — в этом уже никто не сомневался.

А на следующую ночь после того, как из леса вернулся последний поисковый отряд, Красноликую Даму увидела жена мельника.

— Мы не сомневались, что Зулейка видела именно её, — взгляд погрузившегося в воспоминания трактирщика блуждал по пустующему помещению, изредка останавливаясь на столах или упираясь в стены. Бледное лицо хозяина заведения неподвижно застыло в какой-то странной гримасе. — Правда, лица её она не видела, и не могла сказать, действительно ли Дама была Красноликой. Но она определённо была Дамой — не станет же мужик разгуливать в платье, верно ведь, юноша? И она определённо была той самой, которую мы искали...

— Почему вы так решили?

— Во-первых, Зулейка её раньше никогда не видела — а мы тут, сам понимаешь, все друг друга знаем. Во-вторых, росту в ней было метра три с половиной...

Поутру, разглядывая глубоко отпечатавшийся в грязи высохшей лужи полуметровый отпечаток босой ноги, жители посёлка вынуждены были признать, что под детскими россказнями всё-таки было реальное основание — событие, в истории Скворытова Луга небывалое. Но обсуждать его отчего-то совсем не хотелось — более того, люди предпочли бы, чтобы этот повод для пересудов вообще никогда не возник.

Но обсуждать приходилось. И проводить тщательное расследование тоже.

— Тогда-то мы и выяснили, что пропадали не только дети. — В трактир зашли двое луговчан, и хозяин отлучился обслужить клиентов. Вернувшись, он вновь уселся за стол и продолжил рассказ. — Пропадали животные, пропадали вещи, пропадали инструменты. Но Красноликая Дама всегда возвращает, что берёт, да... Спустя какое-то время вещи и инструменты начали возвращаться на место — сломанные и разорванные. И покрытые красными пятнами.

— Кровь? — спросил Том севшим от долгого молчания голосом. В горле пересохло, и Том поспешил промочить его пивом, благо трактирщик принёс новую кружку.

— Мы не знали, — пожал плечами хозяин. — Но напряглись пуще прежнего.

Для детей Скворытова Луга началось тяжёлое время — из дому их практически не выпускали, а если и выпускали, то непременно в сопровождении взрослых. Желательно, нескольких, и, желательно, вооружённых. Пришлось детям забыть о своих развлечениях — хотя Красноликую Даму они, конечно же, забыть не могли.

И она о них не забыла.

— Красноликая Дама бродила по ночам вокруг наших домов — изредка мы находили её следы. Случалось, царапалась в двери по ночам — утром дверь снаружи выглядела что доска мясника. Но, кроме Зулейки, Даму никто из взрослых не видел. Мы все боялись выходить на улицу — хоть Варыко и Саварг, те самые, чьи дети пропали, и призывали всех вооружиться кто чем может и идти отбивать детей. Плакали, умоляли... Но что толку? Куда идти? Следов за пределами посёлка мы не находили. Либо она растворялась в воздухе, либо...

— Либо это был кто-то из сельчан, — Том широко улыбнулся своей догадке.

— В нашем посёлке не много найдётся людей трёхметрового росту, — под мрачным взглядом трактирщика скептическое веселье Тома несколько скисло. Трактирщик прикусил губу, из-за чего его лицо приняло ещё более неестественное выражение, и замолчал.

Том глотнул ещё пива из кружки и взглянул по сторонам. В заведении собралось уже довольно много людей — трактирщика уже не раз призывали его обязанности. Сельчане удивили Тома бледностью своих лиц — той же, что отличался и трактирщик. Похоже, то, что Том принял за следствие образа жизни, было просто особенностью родившихся в Скворытовом Лугу.

— Да, — прервал, наконец, своё молчание трактирщик. — Не было и не могло быть в Скворытовом Лугу жителей столь выдающегося роста. Но люди всё равно друг другу не верили.

Сперва люди перестали ходить по одному, предпочитая в случае надобности перемещаться по посёлку вдвоём-втроём. После — стали далеко обходить людей, которых видели со спины — с тем, чтобы зайти к ним спереди. Никому не хотелось, окликнув человека, обнаружить перед собой обернувшуюся Красноликую Даму.

Ну а потом сельчане и вовсе перестали выходить из дому.

— Трактир я тогда закрыл, — рассказывал хозяин. — Всё равно в него никто не ходил. Да и держать двери открытыми, когда тут такое творится, было неразумно.

Беседующих со всех сторон обступили сельчане, молча и неподвижно слушавшие — внимательно, сосредоточенно, будто и не участвовали они сами в живописуемых трактирщиком событиях. Том не обращал на них внимания — истории этой он не верил ни на грош, но само повествование его захватило.

— Так как же вы поймали её? Красноликую Даму?

— Мы её не поймали. Мы ей попались.

Солнце коснулось горизонта. Наступил вечер, трактирщик привычно уже собирался запереть на ночь дом, и в последний раз окинул взглядом неширокую улицу.

И увидел её.

Ильва, Варыкина дочка, стояла посреди улицы, уставившись неподвижным взглядом в пространство. Лицо её было неестественно бледным, платьице — грязным и кое-где порванным. Шею и грудь ребёнка покрывало что-то красное — что-то, что трактирщик поначалу принял за платок.

Секунду трактирщик молча взирал на невесть откуда возникшую девочку, потом с радостным возгласом бросился к ней. Подбежав к Ильве, трактирщик попытался её обнять — но девочка вдруг закричала и отшатнулась от мужчины. Не устояв на ногах, она рухнула на землю и громко заплакала. Слёзы почему-то были красными — почти чёрными в лучах заката. Трактирщик недоумённо остановился, а затем, словно почувствовав что-то, резко обернулся.

И тогда он узнал, почему Даму называли Красноликой.

— У неё не было лица, — спокойно пояснил трактирщик, и Том подавился пивом. — Зато всё остальное, чему полагалось быть под лицом, было — белые кости, острые зубы, мясо, с которого стекала кровь... Правда, глаз почему-то не было.

Чудовище, одетое в развевающееся на ветру платье, распахнуло рот, но не издало ни звука. Вместо этого Красноликая Дама протянула к трактирщику когтистую руку, словно намереваясь содрать с него лицо — и примерить его себе.

— Ну и? Примерила? — Том издал нервный смешок и снова ткнулся в кружку, но пиво уже закончилось.

— В Красноликой Даме три с половиной метра росту, — сухо напомнил трактирщик. — Её голова вдвое больше моей. Нет, она просто хотела посмотреть поближе.

— Но, — Том растерянно уставился на рассказчика. — Так она вас просто отпустила? Или вы вырвались?

— Я не вырвался, — усмехнулся трактирщик своей странной кривой усмешкой. — Когда Красноликая Дама чего-то хочет, она это получает. Она же как ребёнок, знаете, она любит новые игрушки. Но Красноликая Дама всегда возвращает, что берёт.

Люди вокруг одобрительно зашептались, а Тома вдруг прошиб холодный пот.

— Да, Красноликая Дама всегда возвращает то, что берёт. Но немного поломанное. — Трактирщик пальцами содрал с себя перекосившееся лицо и протянул его Тому изнанкой. — Видите, совсем не держится, и кровь туда не течёт.

© Шутёнок aka Ким Риона

Копия рассказа «Бледноликие» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Статья: Призма восприятия

2008-07-11T07:41:29Z

Задумывались ли вы когда-нибудь, насколько воспринимаемый вами мир — не ваш? Насколько материя, «объективная реальность, данная нам в ощущениях», далека от этих самых ощущений? Осознавали ли вы, что идея о мире как об иллюзорной картинке, создаваемой в человеческом мозгу поступившими по нервам сигналами, — не более чем сладкий самообман? Ведь на деле всё куда хуже.

Вы знаете, огонь горячий. Очень горячий. И вы знаете это с самого детства — с тех пор, как впервые ткнули пальцем в горящую спичку или сунули руку в костёр. Но вот сейчас, спроси вас, а горячий ли огонь, вы ответите — это зависит. В ацетиленовой горелке — да, горячий, в эпицентре ядерного взрыва — дико горячий, а в глубине Солнца — просто адски горячий. А в костре — так, жжётся, но ничего смертельного, если твоя фамилия не Бруно и не д’Арк.

Но ведь вы не были в эпицентре ядерного взрыва, не ныряли в пучину Солнца, да и под автоген руку вряд ли подставляли. Даже на костре до хрустящей корочки наверняка не жарились. Это не ваш опыт. Это вам сказали — а вы приняли на веру.

И дело здесь не в том, можно ли или нельзя принимать такие сведения на веру. Просто приходится — от этого никуда не денешься. В современном мире человек не в состоянии перепробовать всё и обо всём получить личный опыт. Это даже не всегда полезно — например, в том, что касается игр с автогеном.

В древнем мире ситуация была иная. Тогда каждый человек мог попробовать всё, человеку доступное, — сунуть руку в огонь, пересидеть северную зиму в шатре из мамонтовых шкур, откушать мухоморов, ударить сопещерника по черепу последним достижением кремнёвой технологии позднего палеолита, подраться с медведем или высказать небу своё об этом самом небе мнение и проследить за реакцией. В мире не много было такого, что чувственному восприятию и личному опыту было недоступно — смерть, рождение, удача, гром и молнии, справедливость... Здесь зарождались боги, которые в далёком последствии обросли глубокими корнями и развесистыми кронами родственных и противоестественных связей — и, как следствие, масштабом и формами воздействия на ту самую реальность, данную нам в ощущениях.

А на Земле тем временем зарождались человеческие общества. Информация, получаемая ранее через личное восприятие, всё больше отдавалась на откуп «знанию свыше» — утверждениям более старших членов общества или же просто тех, чьему мнению конкретный человек доверял. Опыт подменялся данностью — «я лично не видел, но раз говорят, значит, так и есть».

Опыт в человеческом обществе стал накапливаться коллективно. Вы лично ни одного атома не видели, но вы в курсе, что таковые существуют... как полагает сегодняшняя наука. И это знание помогает вам двигаться дальше — вам не нужно лично искать эти атомы, вы можете опереться на «факт» их существования и думать уже о следствиях. Именно это самое коллективное накопление опыта и позволяет человеческому прогрессу двигаться семимильными шагами, перешагивая отдельных индивидов, а порой и целые страны, давшие зевка в усвоении уже имеющихся в распоряжении человечества знаний.

Агрегация опыта индивидов в «коллективном опыте» общества стала эволюционным преимуществом человека — и нет ничего удивительного, что постепенно человек изменился в сторону максимального этого преимущества использования. Теперь человек не только может воспринимать мир через призму восприятия его предшественниками — отныне для человека так поступать становится необходимым и неизбежным. Теперь человек иначе уже не может.

И вот здесь кроется подвох. Современный человек прежде всего ориентируется не на собственный опыт, а на чужой — что он об этом слышал, что читал и что узнал на спиритическом сеансе. Что об этом говорят, что думают, что пишут и что умалчивают. Мало кто, кроме Чарлза Роберта Дарвина, лично ездил на Галапагоссы с целью пристального изучения формы клювов и крыльев местных пернатых, лично изучал породы домашних животных и лично двадцать лет размышлял на теорией естественного отбора, выискивая аргументы pro et contra в окружающем его мире. Для большинства людей, кто этим вообще интересуется, теория эволюции путём естественного отбора — это данность, с которой они положительно согласны (если являются приверженцами синтетической теории эволюции), либо не согласны в корне (если являются сторонниками креационизма или теории разумного замысла), либо находят интересной, но считают нужным поспорить. Однако даже те, кто спорит, в большинстве своём ни разу не ступали не только на берега Галапагосских островов, но даже на порог библиотеки, где хранятся научные и наоборот труды по данной тематике. Даже споря — люди опираются на усвоенное мнение, а не на собственный опыт.

«А я сам видел!» — в общем-то, и сейчас серьёзный аргумент, но даже он не будет решающим в споре, если то же самое не видел кто-то ещё — кто-то, чьё мнение, чей личный опыт для обоих спорщиков является авторитетным. А анонсированный подвох здесь в том, что получение новых знаний опять-таки отдаётся на откуп — только теперь уже не богам, а авторитетам. Как можно изобрести что-то новое, если авторитет по поводу этого нового ещё не высказался? Люди просто не знают, в каком направлении думать.

Но не будем о грустном. Будем о полезном. Каковы же более практические следствия восприятия людьми мира через призму восприятия его другими людьми? Ответ очень прост — если вы хотите какие-либо знания человеку имплантировать в голову, вы должны ему показать, как к этой информации относятся другие люди.

Пример. «Сигареты „Канцерушечка“ имеют приятный аромат». Реакция человека очевидна — «Да ладно?! ». А вот другой вариант: «Президент признаётся: «Сигареты „Канцерушечка“ очень ароматны!» ». Или вот: «Сигареты „Канцерушечка“ признаны ароматными 89% опрошенных курильщиков». Чувствуете разницу?

«Общественный опыт» способен перечеркнуть личный опыт, изменив мнение человека на противоположное.
— Что-то мне эти «Канцерушечки» не нравятся...
— Дело вкуса, конечно, но лично я нахожу их вкус и аромат весьма интересными. Если ты никуда не спешишь, если ты хочешь просто отдохнуть и насладиться действительно богатым ароматом, стоит попробовать «Канцерушечки». Мне самому они с первого раза не понравились, но Иван Иваныч посоветовал мне попробовать ещё раз, и я не пожалел. Да и, сам понимаешь, не станет Иван Иваныч советовать какой-то жмых.
— Ты прав. Пожалуй, я возьму ещё одну — мне кажется, я начинаю чувствовать, в чём их соль...
Личный опыт говорит человеку: сигареты «Канцерушечки» — отменная дрянь. А общественный «опыт» утверждает обратное — и человек подстраивается под него. И сам уже начинает считать, что «Канцерушечки» ароматны и вкусны, — и становится новым разносчиком этой идеи.

Посмотрите на рекламу по телевизору. То есть, конечно, лучше вовсе её не смотрите, но если вдруг случится такая оказия — обратите внимание. Редко кто скажет вам, что пылесос «Пылесосун» или пиво «Дряпивонь» — просто отличные. Нет, вам обязательно покажут людей, которые считают их отличными. В крайнем случае, просто изобразят человека, испытывающего неземной кайф. Может, ему просто зарплату повысили — но тот, кто смотрит эту рекламу, чисто подсознательно сделает из выражения на лице «модели» вывод об её отношении к рекламируемому товару. И воспримет этот «опыт» — хотя бы в некоторой степени.

Разумеется, эти манёвры рекламщиков современный человек научился уже просекать, но я и не о рекламе хотел с вами поговорить. О чём же тогда? — возопиёт измученный колебанием линии партии читатель. И я утолю его жажду чистого знания.

Практическую пользу во всём этом я вижу банально в том, чем сам же я и занимаюсь. То есть — в литературе. Понимание принципов восприятия человеком информации (а изложенный в данной статье, конечно, не единственный таковой) помогает составлять тексты так, чтобы человек воспринял их нужным писателю образом.

К примеру, если бы я в начале данной статьи сообщил вам, что всё, изложенное в ней, я вычитал в книге «Моя борьба» авторства Шикльгрубера (никогда эту фамилию на самом деле не носившего), вы с большой долей вероятности отнеслись бы к статье негативно, ну или по крайней мере с большой долей скептицизма. Если же я сказал бы, что всё это сочинил Зигмунд Фройд или Карл Юнг, реакция была бы скорее положительной. Положительной — не значит, что вы бы со всем согласились, но вы бы отнеслись к написанному со значительной долей доверия.

Ну а если мы с вами друзья, ваша реакция на изложенное и так будет положительной почти наверняка — потому, что изложенное в статье в некоторой степени отражает моё мнение, а к мнению друзей люди склонны прислушиваться.

Но, возвращаясь к литературе. Как же подавать информацию так, чтобы люди положительно или отрицательно (если требуется) её приняли? Ответ, как уже традиционно для нашей сегодняшней беседы, прост — нужно вложить эту информацию в уста или мысли соответствующего персонажа, и показать реакцию на эту информацию других персонажей.

Например, если я хочу сообщить читателю, что моя главная героиня — красавица, я не могу об этом прямо заявить. Читатель в начале книги пока ещё не склонен доверять моему мнению — ему нужно подтверждение «со стороны». Я могу вложить эту информацию в уста априори положительного персонажа, если таковой нарисовался уже в начале книги. Но и здесь велика вероятность, что читатель мне не поверит — априори положительные персонажи либо слишком скучны, чтобы о них писать, либо своей положительностью вызывают недоверие — «что-то тут не чисто».

Короче говоря, чтобы информация, полученная от персонажа, была воспринята читателем положительно, необходимо, чтобы персонаж заслужил доверие читателя. На это требуется время — и страницы, много страниц. Между тем, информация порой не может ждать — в самом деле, не можем же мы хранить «красавистость» главной героини в секрете до последней главы, как старая дева свою невинность. Что же делать? И тут наступает пора вспомнить о той «подсознательности» воспринимаемых от людей сигналов, о которой я вскользь упомянул, пройдясь по телевизионной рекламе.

В самом деле, слова часто лгут, но реакции — они куда более правдивы. Реакциям можно верить — а если в итоге выяснится, что реакции были хорошо персонажем сыграны, значит, вы пишете о новом Никколо Макиавелли или Аль Пачино. Тоже хорошо, но отнюдь не всякий персонаж даже в самой «шпионской» книге является Макиавелли, да читатель и не ищет такового под каждым кустом. Реакции — вот чему читатель верит, и вот при помощи чего к нему в доверие можно затесаться — и затесать своих персонажей.

Книга может представлять из себя клубок интриг — но лишь в словах и поступках. Здесь читатель действительно волен подозревать каждого персонажа в двойной игре. Но вот что касается реакций — тут писатель должен быть с читателем честен, иначе он этого читателя потеряет. Если персонаж лжёт в своих реакциях — об этом нужно читателю намекнуть, хотя бы слегка.

От теории к практике. Как же нам донести до читателя мысль, что наша героиня — красавица, при этом не упомянув данного факта вслух? О, конечно, мы можем подвести к героине потенциального кавалера и при помощи него этот факт озвучить — но комплиментам мало веры даже в реальности. Правда, мы можем сделать кавалера солидным и седовласым — тогда градус доверия к его словам со стороны читателя резко повысится, ибо у старика нет особого резона льстить дамам — у него к дамам в лучшем случае температурный интерес, если на улице зима, а в спальных комнатах не топят.

Мы можем сообщить читателю, что все присутствующие в зале мужчины оборачивались героине вслед, а дамы бросали из-под ресниц испепеляющие взгляды. Но читатель и тут нам не поверит — вы же помните, к нам читатель доверия ещё не испытывает, его нужно заслужить.

Что же делать? Наш путь — извилистая тропка реакций мелких и непроизвольных. Пусть нашей героине улыбнётся служанка — служанки ведь обязаны льстить, но не обязаны улыбаться. Пусть лицо нашей героини получит больше внимания со стороны мужчин, чем её платье и фигура. Пусть случайный кавалер героини, не умеющий и не желающий говорить кому-либо комплименты, и не говорит их — но пусть он слегка покраснеет. Пусть люди улыбаются нашей героине в ответ, а не опережая её, когда улыбка воспринимается как дежурная. Пусть в описании людей, с которыми общается героиня, и их реакций будут использованы слова с положительным зарядом. Пусть какая-нибудь действительно красивая, по нашим утверждениям, дама поглядит на нашу героиню изучающе — как, догадается читатель, смотрят на возможную конкурентку.

Пусть люди, окружающие героиню, воспримут её, как красивую — а вы их ощущения просто покажите. И когда настанет время прямо сказать героине: «Мадемуазель, вы прекрасны!» — читатель ухмыльнётся и мысленно скажет «О, да!». В самом деле, ведь такая женщина не может не быть прекрасной!

И знаете, что? Литература в этом смысле не так далека от реальности, как иногда хотелось бы. Люди чётко считывают реакции окружающих — и ваши реакции говорят людям о вас куда больше, чем ваши слова. Я бы мог посоветовать вам следить за своими реакциями, но это скорее приведёт к неестественности в поведении, так что я посоветую иное.

Не бойтесь своих реакций. Конечно, не стоит полностью отключать «тормоза», но, всё-таки, и сдерживаться в своих проявлениях тоже не стоит. Чем больше ваших реакций люди видят, чем лучше они их узнают, тем больше люди вам доверяют.

А когда в ваших руках оказывается такой инструмент, как доверие людей, вы возвращаетесь в начало нашей статьи — и начинаете перекраивать общечеловеческую «реальность, данную нам в ощущениях», по своей прихоти и желанию.

© Шутёнок aka Ким Риона

Картинка взята отсюда. Статья взята из головы Шутёнка — и все ошибки, равно как и гениальные озарения, целиком на его совести.

Оригинал статьи «Призма восприятия» в журнале Шутёнка.
Копия статьи «Призма восприятия» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: По душам

2008-07-01T18:16:20Z

По душам
Протянув руку, Тео осторожно коснулся пальцем щеки Элен. Прохладная кожа... и никакого тепла прикосновения, никакого давления, никакого вообще ощущения в душе — ни от его пальцев, ни от её собственного тела. Тео знал, что так будет — но всё равно сердце болезненно сжалось. Почувствую ли я тебя когда-нибудь вновь, любимая? Почувствуешь ли ты меня?..

Его вторая душа, оказавшаяся сейчас в заключении тела Элен, молчала. Элен уже третий месяц не выходила из комы — и вторая душа Тео, которую он ей подарил, не ощущала ничего, вообще ничего. Словно Элен уже умерла... Нет, не смей думать об этом! Она жива, она...

Но её вторая душа, находившаяся в Тео, недвижно замерла осколком льда.

Тео искренне верил, что он живёт в счастливейшее из времён. Давно уже было неопровержимо доказано, что у каждого человека есть две души, давно уже люди научились чувствовать свои души — и обмениваться вторыми душами друг с другом.

Тео подарил свою вторую душу Элен, и получил такой же подарок в ответ. Молодым людям казалось, что со дня сотворения мира не было более счастливой пары, чем они — Тео радовался тому, что он вместе с Элен, и ощущал своей второй душой её счастье, и от этого его собственное счастье возрастало — и юная пара устремлялась к небесам, оседлав экспоненту.

А потом Элен сбила машина.

Краткий миг острой боли от ломающихся костей — вот последнее, что Тео ощутил своей второй душой. А вторая душа Элен в Тео замерла, превратившись в тень — и Тео начинал бояться, что уже навсегда.

Это несправедливо! Это так отчаянно плохо...

Врачи перепробовали уже все возможные способы, пытаясь вывести Элен из комы — безрезультатно. Сам Тео своей второй душой не чувствовал этих попыток — как будто всё это происходило не с Элен, не с ними.

Элли, Элли, я так по тебе скучаю... Я так хочу почувствовать тебя вновь. Я так хочу, чтобы ты тоже меня почувствовала...

Впрочем, может быть, ты чувствуешь меня до сих пор?

— Вы готовы?

Врач, вошедший в палату, говорил негромко — как и все в этой клинике. Да и к чему здесь повышать голос — кругом ведь одни только коматозники. На кладбище, поди, и то гомону больше... Тео тряхнул головой и встал:

— Готов, доктор, — голос неожиданно сел, и Тео прокашлялся. — Вы уверены, что это сработает?

— Нет, — отрезал врач и махнул рукой, призывая Тео следовать за собой. — Вашей девушке очень и очень повезёт, если она что-то почувствует во время наших опытов. Или...

— Или?

— Или не повезёт. — Врача передёрнуло, и он криво усмехнулся: — Вам-то уж точно не повезёт. Для начала мы попробуем двадцать тысяч вольт...

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал рассказа «По душам» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «По душам» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: Лифт

2008-06-25T18:50:04Z

Лифт
Наконец-то прибыл лифт, и створки дверей начали медленно разъезжаться. Вздохнув с облегчением — ну сколько можно, не хватало ещё опоздать на экзамен! — Ярослав привычно ухватился за край проёма в шахту лифта и занёс ногу, собираясь пощупать пол с той стороны дверей. Он с детства не доверял лифтам — мало ли, может, ему только показалось, что лифт приехал, а на самом деле там пустая шахта и долгий полёт к небытию.

Двери лифта с непостижимой скоростью захлопнулись, зловеще лязгнув створками.

Ярослав лишь в последний момент успел убрать ногу, и двери пребольно ударили его по носку. Ойкнув, он отпрыгнул назад, с недоумением воззрившись на лифт. Что это было?

Лифт вновь гостеприимно раскрыл двери — и Ярославу послышалось разочарованное ворчание.

— Э-э... — глубокомысленно изрёк он и почесал в затылке.

Может, ему просто показалось? Ярослав вновь ухватился за дверную коробку и осторожно протянул вперёд руку. Как только его ладонь оказалась между дверьми, те с грохотом сошлись — едва не отхватив Ярославу пальцы.

Что здесь, чёрт возьми, происходит? Восстание машин?

Нервно рассмеявшись, Ярослав пожал плечами и направился к лестнице. Он всё ещё хихикал, когда вышел на лестничную площадку — и смех замер на его губах.

Что за чертовщина?!

Лестницы не было. То есть вообще. Отсутствовали не только ступеньки, но и самые лестничные пролёты. Площадка обрывалась в бездну. И Ярослав, осторожно заглянувший за край, был отнюдь не уверен, что тот багровый мигающий свет внизу — это первый этаж.

Может, ему всё это снится? Ярослав ущипнул себя за руку — и вскрикнул от боли. Если это сон, то одними образами иллюзия не ограничивалась.

Пребывая в задумчивости, Ярослав, потирая руку, вернулся на лифтовую площадку, тщательно закрыв за собой дверь на лестницу. Что же делать? Лучше всего было бы остаться дома, пока галлюцинации — а чем ещё можно было объяснить происходящее? — не пройдут. Но сегодня был экзамен по сопромату, пересдача, и пропустить её было никак нельзя. Вызвать пожарных, чтобы они спустили его вниз? Или сразу «скорую» из психушки?

Стоя перед выжидающе распахнувшим двери лифтом, Ярослав внезапно ощутил, что голоден. Перенервничал, должно быть. Задумчиво глядя на лифт, он сбросил с плеча рюкзак и, покопавшись в нём, извлёк наружу большое сочное красное яблоко. И всё так же задумчиво его надкусил.

Двери лифта дёрнулись, что-то жалобно скрежетнуло, а створки сдвинулись сантиметров на двадцать и остановились, чуть подрагивая. Неужели?..

Заинтересованно хмыкнув, Ярослав подошёл к лифту и коротким движением руки бросил надкушенное яблоко внутрь кабины. Двери тут же захлопнулись, и Ярослав готов был поклясться, что лифт довольно заурчал.

Через минуту двери снова разъехались. Ни яблока, ни даже огрызка на полу не было. Яблоко исчезло — а Ярослав удивлённо икнул. Вот значит как...

Присев возле своего рюкзака, он достал из него ещё три яблока и по одному принялся кидать плоды в лифт. Получив очередное яблоко, лифт мгновенно закрывался, радостно урча — а потом снова открывался, словно в ожидании. Пришлось сходить домой за остальными яблоками.

Яблок было много, и на последних лифт уже не торопился захлопывать двери — створки съезжались медленно и словно даже умиротворённо. Похоже, лифт — полно те, да лифт ли это? — наелся. Последнее яблоко Ярослав осторожно поставил на пол кабины, не выпуская его из руки. Двери остались неподвижны. Ярослав убрал руку — лифт всё так же оставался открытым, и словно даже приглашающе гудел.

Поднявшись с пола, на котором он сидел, пока кормил лифт, Ярослав вскинул рюкзак на плечо, схватился за дверную коробку и медленно сделал шаг вперёд. Лифт и не думал закрываться. Осмелев, Ярослав вошёл в лифт, и тот загудел громче, словно приветствуя его. Ярослав протянулся к кнопкам, но рука его зависла на полпути. А что, если?..

— Первый этаж, пожалуйста, — вежливо попросил он.

Двери кабины закрылись, и лифт, довольно урча, поплыл вниз.

К вечеру всё произошедшее уже казалось Ярославу нелепым сном. Не мог же лифт в самом деле пытаться его сожрать! Но по дороге домой он всё равно купил яблоки.

До своего этажа Ярослав доехал без приключений — с кульком яблок в руках. То ли лифт удовольствовался утренним жертвоприношением, то ли это и в самом деле была всего лишь галлюцинация... Хотя почему тогда лифт поехал прямо на его этаж, не дожидаясь, пока он нажмёт кнопку? На всякий случай, Ярослав, выходя из лифта, оставил кулёк с яблоками на полу кабины.

Сверху раздался грохот — чёртов сосед этажом выше в десятитысячный раз затеял ремонт. Ярослав буквально костями ощутил вибрацию грызущего стену перфоратора, беспрепятственно проходящую через бетонные перекрытия, чтобы взболтать его костный мозг — и поморщился, как от зубной боли.

— Чтоб ты сдох! — с чувством произнёс он, стоя у дверей лифта и роясь в кармане в поисках ключей.

Двери позади Ярослава с лязгом захлопнулись, и, радостно взрыкнув, лифт рванул наверх.

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал рассказа «Лифт» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «Лифт» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Статья: Книга как произведение искусства

2008-06-22T20:27:29Z

Разумеется, отнюдь не каждая из представленных сегодня на рынке книг является произведением искусства. Я бы даже сказал, редко какая является. Но речь у нас сперва пойдёт не о плачевном состоянии современной книжной индустрии, а непосредственно о книгах и искусстве.

Человечество за свою историю изобрело довольно много форм искусства — музыка, песни, танец, поэзия, живопись, фотография, кино, литература, архитектура, скульптура... Практически все из них воздействуют на человека через тот или иной канал восприятия, то есть определённые органы чувств, — и литература, воздействующая исключительно на вторую сигнальную систему, стоит здесь особняком. Конечно, в мозг читателя информация попадает через зрение — однако же, переживания, вызываемые книгой, со зрением никак не связаны. Этим литература отличается, к примеру, от поэзии, где, помимо слов и смысла, важнейшую роль играет восприятие произведения на слух.

Книга как произведение искусства должна включать в себя три составляющих:
— Чувство. Настроение книги, то переживание, что остаётся с читателем после прочтения её и вызывает желание пережить его снова. Не путать с так называемой «атмосферой» книги.
— Мысль. Основное послание книги — та мысль, которую хотел (а может, и не хотел, но так сложилось) донести до читателя автор.
— Идея. Та часть, которая отвечает на вопрос «А что, если?» — оригинальный мир либо особенная ситуация.
«Чувство» может быть в том числе и чувством восторга, эстетического наслаждения, удовольствия от того, как подан или описан тот или иной момент или произведение в целом.

Разумеется, произведением искусства книгу делает не только наличие этих составляющих, но и то, что они из себя представляют — насколько сильно и близко читателю чувство, насколько оригинальны и интересны мысль и идея. Поэтому по их наличию мы не можем однозначно отнести конкретную книгу к произведениям искусства — однако же, их отсутствие почти наверняка означает, что рассматриваемая книга произведением искусства не является.

Это роднит литературу с кино — хотя в фильмах и несколько иные пропорции и формы этих составляющих. И это позволяет нам ясно понять, почему подавляющее большинство современных голливудских фильмов произведениями искусства определённо не являются — даже в тех редких случаях, когда фильм содержит оригинальную мысль и/или идею, чувство хромает на обе ноги.

Естественно, то, что конкретная книга или фильм не являются произведениями искусства, вовсе не значит, что они неизбежно являются мусором. Например, второй и третий фильмы про Индиану Джонса я считаю произведениями искусства, а четвёртый — нет, но этот четвёртый всё равно было интересно посмотреть. Хотя развлечения могут быть искусством, они всё-таки не обязаны им быть.

Те, кому фильмы про Индиану Джонса не нравятся вовсе, тут же могут мне возразить — мол, никакие эти фильмы не произведение искусства. И это подводит нас к главной особенности всех и всяческих произведений искусства — субъективности. Мысль, послание, зацепившее меня, пройдёт мимо сознания другого, даже не коснувшись. Идеи, показавшиеся мне оригинальными и захватывающими, для другого не более чем унылое эпигонство. Чувство, оставшееся со мной после ознакомления с произведением, для других может быть вовсе не ведомо.

И наоборот, как чаще всего и случается.

Как мы видим, все особенности произведения искусства — чувство, мысль, идея — существуют не сами по себе, а лишь при взаимодействии произведения с реципиентом. И, таким образом, произведение именно в контакте с реципиентом (в случае книги — с читателем) становится произведением искусства. Или не становится.

Так вот, возвращаясь к книгам. Ключевой особенностью книг, как уже было отмечено, является их воздействие исключительно на вторую сигнальную систему человека — то есть на образное представление посредством речи. Чувства, мысли, идеи — всё должно быть выражено посредством речи. Это в кино вы можете показать улыбающееся дитя, чтобы у 70% зрителей вызвать умиление — в книге для достижения того же эффекта вам придётся изрядно потрудиться, конструируя образы в голове читателя словами.

Слова абстрактны — и тем сложнее донести до человека не только чувство, но и идею, и мысли. То есть, выразить-то их довольно просто — донести сложнее. Донести — это значит, привести читателя к нужной мысли, подарив ему радость открытия, дав ему прочувствовать и осознать эту мысль — а не просто подсунув ему готовый результат.

По некоторым современным представлениям, вторая сигнальная система является коренным отличием человека от всех других живых существ на планете. А значит, литература, апеллирующая к ней, является той формой искусства, которая позволяет человеку максимально выразиться именно как человеку.

И тем печальнее видеть, во что превращается литература сегодня. Даже если в абсолютном исчислении произведения искусства появляются с той же частотой, что и в предыдущие несколько сотен лет, то в относительном — крупицы золота тонут в океанах шлака.

Очень сложно найти сейчас что-то стоящее — стоящее того, чтобы назвать это произведением искусства. Искать нужно кропотливо и тщательно — либо писать их самому.

© Шутёнок aka Ким Риона

Картинка взята отсюда. Статья взята из головы Шутёнка — и все ошибки, равно как и гениальные озарения, целиком на его совести.

Оригинал статьи «Книга как произведение искусства» в журнале Шутёнка.
Копия статьи «Книга как произведение искусства» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Статья: О нашизме и мышизме

2008-06-19T15:48:29Z

Меня, как человека, сколь это возможно далёкого от профессионального спорта вообще и от футбола в частности, всегда интриговали эти дивные создания под названием «футбольные фанаты». Я никак не мог взять в толк, что ж они так экзальтированно радуются и феерично безумствуют.

Надо сказать, интриговали они меня хоть и всегда, но крайне редко, поэтому и задумывался я над вопросом их адекватности нечасто. И до недавнего времени была у меня теория, что футбольный фанатизм суть производная от «сопереживания», доведённого до клинической стадии.

Однако, когда я озвучил данную точку зрения своему отцу, он указал мне на ряд очевидных противоречий этой теории фактам. Поэтому я задумался снова, и вот что в результате надумал.

В самом деле, моё гипотетическое «гипертрофированное сопереживание» как-то слабо сочетается с поведением фанатов после матчей и в промежутках между оными. Бьют витрины и друг друга они явно не от большой любви к людям. В чём же дело, спросил я себя, и сам же себе ответил — всё дело в том, что футбольные фанаты считают команды собственными представителями. Для футбольных фанатов игра их команды — это их собственная игра, порученная их представителям — игрокам. И когда команда выигрывает, фанат заявляет — МЫ победили. А если команда проигрывает, фанаты готовы свою команду прирезать (прецеденты имеются), потому что проигрыш представителей фанатов автоматически роняет престиж самих фанатов. С их, фанатской, точки зрения, естественно.

Иногда фанаты снисходят до того, чтобы разделить свою победу с игроками — но лишь постольку, поскольку. «Молодцы наши!» — восклицают фанаты. Молодцы не «они», не «команда» — молодцы «наши». «Наши представители» и, по большому счёту, «наша собственность».

Поразмыслив ещё немного, я понял, что подобный перенос персональных заслуг на коллектив и приписывание посредством этого этих заслуг себе, вообще говоря, не просто не ограничивается одним лишь футболом — он характерен вообще почти для всех людей почти во всех сферах жизни. Этот фокус универсален, и вы сейчас это увидите.

Вы знаете, кто пятьдесят один год назад запустил первый искусственный спутник Земли? Тот самый «Спутник-1», после запуска которого слово «спутник» вошло чуть ли не во все распространённые языки мира? Да, конечно же, знаете — мы запустили. Ну, в смысле, наши. Ну, если вы так настаиваете, СССР... При том, что ни я, ни, я уверен, вы не принимали ни малейшего участия ни в постройке спутника, ни в его запуске на орбиту. Между тем, у людей, действительно персонально ответственных за запуск первого искусственного спутника Земли, есть имена — но многие ли их знают? Дай бог, чтоб из них хоть Королёва вспомнили.

С футбольными игроками проще — их всего пара десятков и они всегда на слуху. У тех, кто футболом интересуется — для остальных же победы сборной их страны так и останутся победой «наших», без всякой персонификации.

Человек добыл огонь, изобрёл колесо, создал машины, вышел в космос, слетал на Луну... Всё это сделали конкретные люди, остальные же 99,9% населения Земли не сделали, не изобрели и не достигли ничего, лишь повторили за предшественниками. И на основании всего этого гордость за человечество в целом (и за себя как часть этого человечества) выглядит несколько странно. Но.

Поразмыслив над всем этим, я пришёл к выводу, что данное стремление к «перераспределению» достижений характерно в той или иной степени вообще для всех социальных коллективных существ. Для людей прежде всего, естественно. И более того, это стремление необходимо для нормального функционирования коллектива, поэтому клеймить его позором резона нет. Другое дело, что тут есть свои нюансы.

Кроме «достижений», существует ещё и «ответственность» — и здесь важно «кого» и «перед кем». Футбольные фанаты — это люди, признающие «коллективность» достижений и ответственности, и фактически не признающие «персональность». Каждый «наш» разделяет успех «наших представителей» — и при этом каждый «ихний» (фанат другой команды) разделяет проигрыш «ихних» представителей. Поэтому нам всем можно радоваться, а их всех можно бить. Можно даже разбивать витрины — ведь никто персональной ответственности за свои действия не несёт (и чувствует это!), это просто... толпа. Даже если она разделена географически.

В другом квадранте находятся иные люди — такие, как я, которые не признают коллективной ответственности и ответственности перед коллективом, но признают ответственность персональную. Иными словами, такие люди готовы нести личную ответственность за свои поступки — но при этом отнюдь не стремятся как-то сообразовывать свои поступки с интересами коллектива. Из таких людей получаются хорошие сумасшедшие учёные — они считают себя лишь тем, чего сами смогли достичь (если сумасшедшесть не превалирует над учёностью), и при этом им совершенно всё равно, каким боком их опыты выйдут остальному человечеству. Иными словами, такие люди ответственны перед собой — но и только.

В третьем квадранте у нас, очевидно, те, кто не признаёт вовсе никакой ответственности — ни коллективной, ни персональной. Пользы нам от них никакой, поэтому рассматривать их мы не будем.

Если перед нами стоит задача приёма к себе на работу нового сотрудника и есть выбор из трёх описанных категорий, третья категория очевидным образом отпадает. Отпадает и первая — потому что человек, признающий коллективную ответственность, но не несущий ответственности ни перед коллективом, ни перед самим собой, ни черта делать не будет. Для такого человека рабочий коллектив — это вроде футбольной команды, за которой он с той или иной степенью интереса следит, сидя на трибунах с бутылкой пива, и не делая ни единого движения, чтобы команде помочь. А если команда (вдруг) выиграет — то он, естественно, полностью разделит славу победителей.

Оставшаяся категория тоже выглядит малопривлекательно, ведь люди, не несущие ответственности перед коллективом и не разделяющие коллективной ответственности, не имеют стимула помогать своей «команде» «выиграть» — то есть не видят смысла делать что-либо «на общее благо» и «для успеха фирмы». Но к этим людям есть подход — их персональная ответственность, ответственность перед самим собой. Такому человеку можно давать задания, и он их выполнит — не потому, что хочет внести свой вклад в общее дело, а потому, что задание дали именно ему — а он несёт ответственность за свои дела, то есть и за выполнение или невыполнение этого задания тоже.

Однако ж, если у нас действительно есть выбор, выбирать нужно людей из четвёртого квадранта — тех, кого единственно и стоит брать на работу. Это люди, которые не только разделяют коллективную ответственность, но и чувствуют свою ответственность перед коллективом и перед самим собой. Это люди, которые не только числятся в футбольной команде, но и всеми силами стараются загнать мяч в ворота противника, чтобы его команда победила. Это люди, которые не только гордятся победой нашей, пусть уже и не существующей, страны и нашего, пусть и ныне разобщённого, народа в Великой Отечественной войне — но и знающие, что для этой победы они подбили семь танков, прошли от Москвы до Берлина и лично помогали водружать флаг над Рейхстагом.

Это люди, которые могли бы построить коммунизм. Но раз уж нам приходится строить капитализм — это люди, которых (при условии их компетентности) действительно стоит брать к себе на работу.

Ну а «прощупывание», к какой же категории относится наш кандидат, можно начать с невинных вопросов об отношении к футболу.

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал статьи «О нашизме и мышизме» в журнале Шутёнка.
Копия статьи «О нашизме и мышизме» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: Концерт для фортепиано с механистом

2008-06-16T11:46:31Z

Концерт для фортепиано с механистом
Сняв ногу с педали фортепиано, Абеляр Штерн поднял руки перед собой, невидящим взглядом уставившись на свои механические пальцы. Как же такое могло произойти? Он ведь всего лишь хотел жить...

Всего неделю назад ему рукоплескал Большой зал Берлинской филармонии — две с половиной тысячи человек бурно приветствовали возвращение великого Абеляра Штерна. Пианиста, чья виртуозная игра раздвигала грани возможного для человека, бросая, казалось, вызов божественному. Пианиста, чьё исполнение произведений Листа, как говорили, было виртуознее их исполнения самим Листом — хотя откуда людям знать, как играл человек, живший двести лет назад?

Люди собрались приветствовать возвращение гения — и лишь сам Абеляр знал, что слышали они ложь.

Лейкемия и саркома кости превратили жизнь молодого пианиста в ад. Каждое движение суставов, каждое напряжение мускулов отдавались в нём обжигающей болью. Большую часть жизни Абеляр проводил на медицинских процедурах — а потом выходил на сцену и играл.

Абеляр жил в музыке, он весь был в своей игре. Он плакал от боли — и от наслаждения, чувствуя, как под его пальцами, стремительно летающими над клавиатурой, рождается чудо. Тело Абеляра умирало — а его душа пела.

Но теперь песня оборвалась. Тело пианиста больше не могло справляться с болезнью — а может, не выдержало процедур. И тогда Абеляр решился на полную киборгизацию. На это ушло всё, не такое уж и маленькое, состояние великого пианиста — и теперь ставший механистом Абеляр сидел один в пустом доме, перед единственным, что у него ещё осталось — фортепиано.

И не мог играть.

О, киборгизированное тело прекрасно служило своему хозяину. Пальцы быстро и чётко бегали по клавиатуре, извлекая из инструмента нужные звуки, суставы растягивались невозможным для человека образом, позволяя пианисту брать невероятно сложные аккорды...

А душа Абеляра плакала.

То, что он сыграл сейчас — это была не прелюдия до-диез минор Рахманинова, это было надругательство над Рахманиновым! Механическое повторение, без чувств и без души. Люди на концерте неделю назад с восторгом внимали звукам 4-го концерта Бетховена — но сам бы Людвиг ван Бетховен за такое исполнение своего концерта не поцеловал бы Абеляра, как Ференца Листа, а придушил бы как последнего негодяя.

Став механистом, Абеляр навсегда избавился от боли и приобрёл почти вечную жизнь. Конечно, киборги способны были испытывать боль, да и погибнуть вполне могли — но, если ничего не случится, ещё лет двести он проживёт точно. Но взамен он потерял свою музыку, и стал не более чем механическим придатком к фортепиано. Музыка, бывшая его жизнью, ушла из его души, а сама жизнь превратилось просто в существование.

Абеляр не согласен был на такой размен.

Поднявшись со стула, Абеляр прошёл к стене, где в ряд выстроились приобретённые им сегодня утром канистры с его спасением. Разливая жидкость по полу, он вдруг поймал себя на том, что насвистывает тему «На прекрасном голубом Дунае» Штрауса, и радостно рассмеялся. Почувствуй себя Нероном, да? Сейчас, ещё немного, и его душа вновь запоёт...

И когда с залитого бензином пола взметнулось пламя, пожирая паркет и деревянную обшивку стен, пианист сел к инструменту, откинул голову назад, закрыл глаза и поднял руки над клавиатурой.

Абеляр Штерн готовился дать свой величайший концерт.

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал рассказа «Концерт для фортепиано с механистом» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «Концерт для фортепиано с механистом» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Статья: Хочу научиться думать

2008-06-10T12:45:24Z

Но не знаю, как.

Идиотом при этом я себя отнюдь не считаю. Думаю я медленно, это правда, но достаточно эффективно — и среди людей, с которыми я знаком лично, есть всего пара человек, которых я считаю умнее себя.

С математикой у меня никогда проблем не было — потому что в математике практически не приходится думать. Всего раз было, что я на экзамен по математическому анализу забыл выучить одну достаточно обширную тему, она мне попалась — и мне пришлось самостоятельно выводить и доказывать теоремы. И то, «ум» здесь был задействован лишь постольку поскольку.

Дело в том, что математические задачи не требуют изобретения решения — решение всех этих задач сводится к перебору известных алгоритмов решения и последовательного их комбинирования (если задача не решается за один ход). Чтобы взять интеграл, нужно вспомнить, как берутся интегралы. Если под интегралом какая-то чудовищная муть — надо вспомнить, какие есть методы рассеивания чудовищной мути, исходя из её структуры и знакомых элементов. Если необходимо решить дифференциальное уравнение — нужно вспомнить методы решения диффур конкретного типа.

При этом стоит отметить, что я сейчас говорил не о математической науке в целом, а лишь о той её части, которая преподаётся в институтах. Доказательство новых теорем (вроде пятнадцать лет назад сдавшейся сэру Уайлсу Великой теоремы Ферма), получение совершенно новых результатов, нахождение способов практически применить математические методы — это, безусловно, задачи для ума, но именно эти задачи перед студентами никогда и не ставят. Соответственно, и я эти задачи почти никогда не решал.

Единственный раз, когда передо мной встала задача найти практическое применение полученным в институте теоретическим знаниям, был на моём дипломе, и задачу эту я решал очень долго. В конце концов, я её решил: создал веб-магазин, который подбирал из имеющихся в наличии компонент комплектацию компьютера максимально близко к введённой сумме, исходя из предпочтений пользователя. Вводите, к примеру, предел 4000 грн и приоритет процессора и видеокарты — получаете комплектацию на 4000 грн и ещё две — на 3998 и 3997 грн. Короче говоря, я нашёл практическое применение методам оптимизации (был у нас такой курс), которые (методы, в смысле), правда, пришлось несколько доработать. Однако же, и эта задача связана с «умом» лишь опосредованно — ведь, по сути, поиск её решения (то есть поиск возможности присобачить куда-нибудь методы оптимизации) свёлся к перебору всего, что вообще можно оптимизировать.

Задача же, непосредственно решаемая в дипломе (то есть сама по себе оптимизация применительно к комплектации компьютеров в соответствии с предпочтениями пользователя), больше апеллировала к интеллекту. Но программирование для меня — особый случай, и вот почему.

С программированием у меня тоже никогда особых проблем не было. Точнее, были — в том, что касается внимательности к деталям (к слову, в математике я на этом тоже не раз спотыкался). Иногда уходит целый час лишь на то, чтобы выяснить, что неправильная работа алгоритма вызвана опечаткой в одной строке, и целый день — что неправильными параметрами. А потом оказывается, что алгоритм всё равно работает неправильно, только уже по-другому неправильно, и вновь начинается поиск ошибок...

Но в том, что касается алгоритмизации задач — я достаточно силён. Просто потому, что я могу представить себе работающий результат — а потом остаётся лишь при помощи алгоритмизации понять, как именно он работает, и построить нисходящую цепочку к тому, с чего я начинаю, структурным разбиением и всё той же алгоритмизацией. Программистские задачи, наверное, тоже задачи для ума, хотя и не совсем ясно, почему именно — алгоритмизация суть известный метод, а умение представить себе работающий результат — наверное, вопрос воображения. В общем, тут я ещё не разобрался.

Иначе дело обстоит с задачами дизайнерскими. Дизайнерская задача — это необходимость решить какую-либо проблему, не имея готовых алгоритмов или методов решения. «Дизайнерская» она потому, что именно такие проблемы возникают в дизайне чаще всего: как выразить такую-то идею, как побудить людей делать то-то, что нужно изменить, чтобы стало так-то... Здесь существует огромный разрыв между тем, что мы имеем (художественные выразительные средства, конкретные материалы, известные приёмы) и тем, что нужно получить в итоге — второе можно получить из первого, только если результат уже известен, а вот выстроить из имеющихся элементов неизвестное решение по каким-то алгоритмам нельзя. Представить этот результат себе — вот задача дизайнера, и это уж точно вопрос воображения. Но — не только.

Методы, позволяющие воображать в правильном направлении, у дизайнеров наверняка есть — просто мне они неизвестны. Возможно даже, эти методы в письменном виде лежат где-то в свободном доступе — только вот мне они не попадались. Жаль. Но мы отвлеклись, вернёмся к проблеме «думать».

Есть такая игра — «Портал» — а в игре той есть «продвинутые» уровни. Эти уровни я прошёл, за исключением последнего — побившись об стенку (в буквальном смысле) в течении часа, я вынужден был искать подсказки в интернете. Нашёл, естественно, — и тогда я понял, в чём же моя проблема.

Оказалось — я не способен (точнее, просто не привык) думать даже на шаг вперёд. Я получал информацию о первом шаге, «прорабатывал» данные мне элементы решения, а потом приступал ко второму шагу — и оказывалось, что здесь решения нет. Потому что элемент решения находился там, где был первый шаг — и если бы я всегда помнил, что моя промежуточная цель — не только пройти первый шаг, но и все остальные, и искал пути достижения следующих шагов с самого начала — я бы этот момент не упустил. А когда я это просёк, я увидел, что и некоторые обычные уровни этой игры можно пройти гораздо быстрее — если помнить о конечной цели (пройти комнату, пройти уровень), а не зацикливаться на комбинировании всех элементов решения, которые мне предоставлены дизайнерами уровня.

Пожалуй, получилось слишком невнятно, так что я попробую разъяснить. Возьмём, для примера, игры-стратегии. Вот у нас есть база, и нам нужна энергия и ресурсы — мы строим электростанцию и завод. Это первый шаг. Потом мы вспоминаем, что играем мы не одни, а против компьютера, и сейчас к нам в гости с недружеским визитом нагрянет армия — и строим оборону. Это второй шаг. Когда оборона достаточно укреплена, мы строим под её прикрытием армию вторжения — это третий шаг. Ну и, наконец, этой могучей армией мы выносим врага за пределы карты — это последний шаг.

Это, в общем-то, стандартная «стратегия», которая работает в большинстве случаев и которую я нашёл эмпирическим путём. Однако бывает, стратегия эта не работает — например, в условиях нехватки ресурсов, когда денег на оборону хватает, а на армию вторжения — уже нет. И тут начинаются проблемы с достижением победы. Знаете, почему?

Да потому что я (ну, мы же обо мне говорим) просто забываю, что истинная цель игры — победить врага или выполнить определённое задание, а отнюдь не пройти последовательно все приведённые выше шаги. И тогда я понял, что в некоторых ситуациях вовсе не нужно строить могучую базу с могучей обороной и могучей армией вторжения. Достаточно построить могучую кучку бомбардировщиков — никто из них обратно на базу уже не вернётся, зато последний из выживших под обстрелом на подлёте к врагу последней бомбой таки разнесёт цель на куски. И всё, миссия выиграна. Светлая память бомбардировщикам — но выживание юнитов целью игры и не является.

В общем, мне следовало помнить, что каждый шаг нужно «прорабатывать» лишь в той степени, в которой он способствует достижению конечной и промежуточных целей. Никакой шаг сам по себе целью не является, и не стоит сосредотачиваться целиком на нём.

Была, кстати, на ZX Spectrum’е забавная игра, не помню названия. В ней нужно было роботом последовательно захватывать базы противника и нейтральные заводы, производящие запчасти для роботов — строить из запчастей новых роботов и дальше продвигаться вперёд. Так вот, когда до меня дошло, что настоящая цель игры — захватить базы противника, а не захватить вообще всё, я просто перестал захватывать заводы — и роботом, данным мне в начале, быстренько захватывал все базы. Длинная и сложная игра превратилась в пятиминутную прогулку.

Так вот, к чему я это всё веду. Умение видеть ситуацию на несколько ходов вперёд сразу — это здорово, и это, в общем-то, одна из составляющих настоящего умения думать. Иногда я об этом вспоминаю, чаще всего — нет, а когда вспоминаю — далеко не всегда способен это знание применить. В шахматы, к примеру, я играл весьма посредственно — потому что размышлял над текущим ходом и следующим, не видя глобального развития игры и не просчитывая возможный исход.

Так как же мне научиться думать? Как научиться считать на несколько ходов вперёд, как научиться считать, исходя из цели, а не из текущего хода, и как ввести это умение в привычку?

© Шутёнок aka Ким Риона

Картинка взята отсюда. Статья взята из головы Шутёнка — и все ошибки, равно как и гениальные озарения, целиком на его совести.

Оригинал статьи «Хочу научиться думать» в журнале Шутёнка.
Копия статьи «Хочу научиться думать» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: Антивирус

2008-06-07T19:52:22Z

Антивирус
Капитан Джон Кармайкл, пилот тактического бомбардировщика VB-170, качнул штурвал от себя, уменьшая угол тангажа. До цели оставалось всего два километра, и пора было переходить на бреющий полёт.

Самолёт снизился до ста метров, и теперь мчался над превращённым в выжженную пустыню пригородом Форджтауна, постепенно сбавляя скорость. Бросив взгляд на мелькающую под крылом самолёта искорёженную землю, пилот поморщился — значит, репликаторы добрались уже и сюда...

В любой цивилизованной войне капитан Кармайкл никогда бы такого не увидел. Сбрасывать бомбы с высоты несколько тысяч метров — вот для чего предназначена была его машина. Вот только нынешняя война была очень и очень нецивилизованной, и сейчас пилот был вынужден буквально прокрадываться к противнику и садиться ему на голову — потому что его бомбардировщик вёз отнюдь не бомбы.

Против репликаторов бомбы были бесполезны. О, они, конечно, уничтожали этих самокопирующихся ублюдков сотнями — вот только репликаторы воспроизводились тысячами. Они уничтожали здания, технику, растения и животных — и из их частей конструировали свои копии. Джону как-то довелось увидеть репликатора, сконструированного из частей вертолёта — летать этот криво слепленный урод не мог, зато своими вращающимися винтами буквально превращал людей в фарш. А самое страшное в нём было то, что, судя по отдельным его шевелящимся деталям, собран он был в руинах какой-то школы...

Да, репликаторы охотно использовали органику. Причём предпочитали живую — так что ампулы с цианидом теперь входили в стандартный набор снаряжения любого солдата. Не дай бог стать одним из этих монстров Франкенштейна — сознавая, что творишь, но не в силах противиться имплантированной программе: разрушь всё и построй свои копии.

И никто не знал, откуда эта чума взялась. Ходили слухи о вышедших из строя линиях сборки нанотехнологических заводов, об инопланетном вторжении, о секретном оружии то ли китайцев, то ли русских... Чушь всё это. По крайней мере, последнее уж точно — капитану Кармайклу не раз уже приходилось сражаться крылом к крылу с русскими и китайскими пилотами. Или то были японцы? А, не важно — главное, что все нации, всё человечество объединилось в борьбе с саморепродуцирующимся врагом.

И человечество проигрывало.

Химическое и бактериологическое оружие не действовало на репликаторов — по крайней мере, действовало не больше, чем на людские здания и технику, из которой они и состояли. Репликаторы превращали в копии самих себя практически всё — даже части собственных «товарищей», уничтоженных удачным артиллерийским залпом или ракетной атакой. Были ещё атомные бомбы — но генералы воюющих армий до сих пор не решились нанести ядерный удар по собственной территории. Кроме генералов Южно-Африканской республики... Кажется, она теперь называется Южно-Африканским кратером?

Джон Кармайкл был реалистом, и понимал, что человечество обречено. Он уже прикидывал, когда его пошлют сбрасывать «груз Х» на последние из оставшихся незаражёнными города — но тут вчера его вызвали в штаб. И показали эти кадры... Запись с камер наблюдения психиатрической лечебницы Пасадены — запись того, что вытворяли репликаторы, сконструированные из пациентов и медицинского оборудования.

Когда капитан Кармайкл, вытирая рот, вернулся из туалета, ему разъяснили суть предстоящего ему задания — и капитану пришлось бежать в туалет ещё раз. Но это всё в прошлом, как в прошлом и вчерашняя бессонная ночь, полная кошмаров. Сегодня он выполняет задание, и он его выполнит — чего бы это ему ни стоило.

Джон наклонил штурвал, и бомбардировщик выполнил вираж, сбрасывая скорость до нуля и медленно снижаясь. Самолёт, подрагивая, завис в трёх метрах над землёй — в километре за линией фронта, там, где репликаторы уже перестали разрушать, и вот-вот должны были начать массово воспроизводиться. Экран радара расцвёл многочисленными сигналами — самолёт явно привлёк чьё-то внимание. Нетрудно было догадаться, чьё именно — хорошо хоть, среди здешних репликаторов не нашлось ни одного, сконструированного из системы ПВО.

Подняв предохранители, Джон нажал на тумблеры, открывая бомболюк. Судя по сигналам на радаре, репликаторы были уже совсем близко — но, всё же, Джон чуть помедлил, закусив губу и невидящим взором уставившись на приборную панель. То, что он собирался сделать, противоречило всему его естеству. И то, что он знал все доводы в пользу этого и был с ними согласен, ничуть делу не помогало. Наконец, встряхнув головой, Джон решительно нажал на тумблеры сброса боевого груза. Это ведь нецивилизованная война, правильно?

Взвыв турбинами, бомбардировщик задрал нос, начав разгон и медленно набирая высоту. А на земле остался груз — восемь человеческих тел. Восемь людей, погружённых в состояние наркотического сна — преступники, убийцы и маньяки. Восемь людей, брошенных на съедение репликаторам — с тем, чтобы те сконструировали из своих жертв подобие себя.

Этим чёртовым ксероксам ещё предстояло познакомиться с патологической склонностью некоторых людей убивать себе подобных.

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал рассказа «Антивирус» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «Антивирус» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: Сайонара

2008-06-05T10:52:37Z

Сайонара
Повернув плазменный пистолет в руке, Андрей бросил взгляд на индикатор в торце рукоятки и поморщился, как от зубной боли. Пусто. Остался последний заряд — в самом пистолете, последняя капля плазмы, удерживаемая магнитным полем в стволе.

Сегодня явно не его день.

— Сколько у тебя?

Послышался шорох, потом всё затихло — и Андрей ясно представил себе, как парень со странным именем Светлан за стеной в трёх метрах от него точно также смотрит сейчас на своё оружие.

— Три. А у тебя?

Андрей осклабился. А может, всё-таки его день?

— Столько же, сколько у тебя.

Что-то ему подсказывало, что он сказал правду.

Светлан за стеной хмыкнул, и Андрей, услышав это, в очередной раз подивился царящей вокруг тишине. И не скажешь, что в городе идут боевые действия... Хотя, похоже, в живых остались только они со Светланом.

— Значит, дуэль, Светик? Как в старые добрые времена в Академии...

Светлан издал не то хрип, не то стон, и Андрей беззвучно рассмеялся. Какой ты стал нервный, однако.

— В Академии ты ещё не примкнул к этим... повстанцам... — похоже, Светлан задыхался от переполнявших его эмоций. Ай-яй-яй, негоже солдату быть таким чувствительным. — И не стал таким... самовлюблённым идиотом... мерзавцем, подонком... Ты просто...

— Ты говоришь так, будто в этом есть что-то плохое, — наклонив голову и подняв забрало шлема, Андрей сплюнул на обломок кирпича у своих сапог. Плевок немедленно высох — земля и руины вокруг были чертовски горячими. Оставалось надеяться, что не радиоактивными.

— Ты предатель! — голос Светлана надломился, и Андрею на секунду показалось, что парень плачет.

— Эй-эй, не относись к этому так серьёзно! — Андрей опустил руку с пистолетом и взглянул через плечо поверх стены, у которой стоял, — туда, где предположительно находился Светлан. — Так сложились обстоятельства. Мы теперь по разные стороны баррикад, но это не повод друг друга ненавидеть. — Андрей вновь поднял пистолет к плечу. Пора с этим кончать... — Как насчёт мирно разойтись?

Тишина. Потом за разрушенной стеной хрустнул гравий — Светлан вышел из укрытия. Андрей ухмыльнулся и глубоко вздохнул, готовясь стрелять.

— Знаешь, Андрей... — Ещё хруст. — Ты не представляешь, что я почувствовал, когда узнал, что мы теперь враги... — И ещё хруст. — Но что ещё хуже... — И ещё хруст. — Мы так и не успели попрощаться. — Тишина.

— Прощай.

Андрей сделал шаг, разворачиваясь и выходя из прикрытия стены. У нас же дуэль, правильно? Светлан стоял в каком-то метре от него, опустив пистолет и подняв забрало шлема. Превосходно, тут и слепой не промажет.

— Кстати, я тебя обманул, — лёгкая улыбка тронула губы Светлана — бледное подобие той, по которой сходили с ума все девушки Академии. — Насчёт зарядов.

— Я тебя тоже, — Андрей ухмыльнулся в ответ.

Он держал пистолет в вытянутой руке, нацелив его прямо промеж глаз Светлана — и на мгновение Андрей сам увидел то, что сейчас видел перед собой его противник. Белый мерцающий огонёк захваченного магнитной ловушкой плазменного заряда в черноте дула. Свет в конце тоннеля. Светлан в конце тоннеля... Андрей едва не расхохотался собственной шутке.

— У меня вовсе зарядов нет, — Светлан пожал плечами и улыбнулся шире — теперь уже легко и радостно. — Зато у меня есть граната.

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал рассказа «Сайонара» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «Сайонара» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: Дьявуар

2008-05-27T11:53:56Z

Дьявуар
Громко и чётко выговаривая слова заклинания, Мирвин с трудом удерживался, чтобы не взглянуть на пентаграмму. Нет, нужно дочитать, нельзя отвлекаться от книги — а то опять ничего не выйдет. Как в прошлый раз.

Или выйдет слишком много, как в позапрошлый.

Но вот последний слог длинного вычурного заклинания слетел с уст Мирвина, и маг с грохотом захлопнул древний фолиант, уставившись на пол, где была начерчена пентаграмма. Ну же, ведь на этот раз он всё сделал верно! Линии магической фигуры вспыхнули, и Мирвин радостно расхохотался. Получилось! В этот раз пентаграмма действительно открыла портал в Преисподнюю, а не растворилась без следа, и не взорвалась как… кхм… Ладно, не будем об этом, он ещё до конца не возместил ущерб за тот случай.

Положив на стол книгу заклятий и ставшие ненужными очки для чтения, Мирвин воздел руки и провозгласил:

— О, Дьявуар, именем твоим заклинаю тебя! Приди и повинуйся мне!

Раздался негромкий хлопок, помещение заполнил едкий запах серы, и в багрово-алой вспышке света в центре пентаграммы появился…

Озадаченно нахмурившись, Мирвин взял со стола очки, нацепил их на нос и принялся внимательно разглядывать то, что прибыло к нему из Ада. Да, всё верно, демон. Вон рожки, вон красные глаза, вон чёрная шерсть, вон хвост… большие уши… лапы?.. морда?!..

— Пепел и пламя, ты что такое?!

— Мяу?

Дьявокот уселся на пол и, задрав заднюю лапу, принялся ожесточённо чесать за ухом. Мирвин поправил на носу очки, всё ещё надеясь, что зрение его обманывает. Неужели вот это и есть Дьявуар?

А, впрочем, какая разница, как он выглядит. Мирвину требовалось исполнение желания, а экстерьер демона был ему безразличен.

— Повинуйся мне, демон Дьявуар! Исполни моё желание, и ты освободишься!

— Мяу? — кот Дьявуар озадаченно уставился на мага.

— Хм… Бессмертие, демон, вот моё желание! Сделай меня бессмертным!

— Мяу, — поднявшись на лапы, дьявокот попытался выйти из пентаграммы, но тут же с громким шипением отскочил в самый её центр.

— Пепел и пламя! Ты вообще меня понимаешь, демон?

Сладко зевнув, рогатый кот улёгся на пол, устроил голову на передних лапах и сонно посмотрел на мага.

— Тьфу, чтоб тебя… — опёршись на стол, Мирвин взъерошил волосы на голове, едва не сбросив при этом очки.

Демон обязан был выполнить желание призвавшего его — и это была для демона единственная возможность вернуться обратно в Преисподнюю. Но как заставить демона понять желание мага, если этот кот явно не разумеет человеческой речи?

— Эй, Дьявуар? Бессмертие?..

— Мяу! — кот дёрнул ухом, приподнял голову и вновь широко зевнул.

Пепел и пламя… Мирвин тяжко вздохнул, снял очки и положил их обратно на стол. Похоже, он снова потерпел неудачу. Не так катастрофически, как в позапрошлый раз, конечно, но… Впрочем, через несколько дней, если Мирвину так и не удастся разъяснить демону своё желание, магический барьер ослабнет, и Дьявуар сможет выбраться на свободу, в этот мир. А он ведь всё-таки демон — кто знает, что он тут натворит.

За стеной заскреблась мышь, и Мирвин досадливо поморщился. Хотя…

— Мышь! — громко сказал маг, и кот встрепенулся. — Съешь мышь! — Мирвин ткнул пальцем в направлении предполагаемого нахождения мыши, потом показал на свой рот, сделал несколько жевательных движений, громко сглотнул и похлопал себя по животу. — Мышь! — В конце концов, раз уж кот не может выполнить его заветного желание, пусть выполнит хоть какое-то и проваливает в свой Ад.

Дьявокот вскочил с пола, вздыбив шерсть и выгнув спину дугой, громко замяукал… И исчез.

— Куда?.. — растерянно пробормотал маг.

Но кот уже вернулся — во вспышке света, в сопровождении новой волны запаха серы, держа за ухо живую мышь и широко скалясь. Выплюнув мышиное ухо, кот Дьявуар радостно мяукнул на прощание и тут же снова исчез — на этот раз навсегда.

А Мирвин остался смотреть на мышь.

Да, действительно мышь. Уши, лапы, хвост… Рога? Задрав голову, Мирвин истерически хихикнул. Интересно, удастся ли ему разъяснить своё желание бессмертия этому пятиметровому монстру?

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал рассказа «Дьявуар» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «Дьявуар» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: Аниматроник

2008-05-20T19:07:19Z

Аниматроник
Сенатор Джоанна Кэлахан взошла на импровизированную сцену, устроенную посреди парка Диккенса, и толпа, собравшаяся здесь на встречу со своим кандидатом в президенты, взорвалась приветственными криками.

Впрочем, до настоящего взрыва всё-таки не дотягивает, меланхолично подумал Люк Уолш, занимая свою позицию на сцене. Годы тренировок и практики телохранителя делали своё дело — и киборгизированное тело Люка выполняло все действия автоматически, давая возможность своему бионосителю сосредоточиться на основной задаче.

— Я приветствую вас, дорогие друзья! Спасибо вам всем, что вы пришли поддержать меня сегодня — и поддержать нашу страну на пути прогресса и реформ!

Тех самых реформ, что сделали Кэлахан столь непопулярной в стане её противников. Впрочем, войну компроматов сенатору удалось свести вничью, и сейчас голова у неё болела о другом — полиция, в лице этой образины директора Стоуна, милостиво поделилось с сенатором сведениями о готовящемся на неё покушении. Тон Стоуна не оставлял сомнений, что особой прыти в предотвращении возможного покушения полиция не проявит. Зная, кто им платит, оно и не удивительно, но сдаваться так просто Кэлахан не собиралась.

— Я здесь, чтобы сказать вам — будущее за нами и будущее победит!

Кэлахан подняла руки, а Уолш напрягся, обводя взглядом толпу. Защитное поле глушило все передачи вокруг сцены, исключая возможность хакерской атаки на кибермозги охраны или высокого гостя — поэтому за каждым телохранителем волочился тонкий «хвост» оптоволокна, обеспечивая ему связь в автономном режиме с коллегами, координационным центром и сенатором. Сцену тщательно проверили ещё раз перед выходом сенатора — так что бомбы исключались. Но ведь ещё оставались безумцы-камикадзе, которые могли скрываться в толпе…

— Нас не остановить! — Джоанна Кэлахан вновь воздела руки в победном жесте.

…И снайперы. Эта мысль ещё формировалась в кибермозгу Уолша, когда пуля неведомого стрелка разнесла титановый череп сенатора на высокотехнологичные ошмётки.

Правая рука дёрнулась к кобуре, и Уолшу потребовалось значительное усилие, чтобы остановиться. Чёртовы рефлексы… Стреляли откуда-то извне двухкилометровой зоны, контролируемой охраной и полицией — что толку бегать с пистолетом? Да это и не его забота. Телохранитель ухмыльнулся.

Люк Уолш, а точнее, сенатор Джоанна Кэлахан, чей кибермозг находился в теле её телохранителя, отправившегося вчера после посещения клиники для киборгов в краткосрочный отпуск, смотрела на собственное «пустое» тело, которым она управляла по кабелю. Не многие знали, что сенатор за последний месяц успела стать почти стопроцентным киборгом. Ребята из координационного центра, правда, настаивали, чтобы и её кибермозг находился в том же самом центре — но Кэлахан в приступе какого-то нездорового любопытства настояла на варианте с заменой. Да и кто станет стрелять в телохранителя? Если он, конечно, сам под пули не полезет.

Угомонив рвущийся из кобуры в бой пистолет, напрямую подсоединённый к её нервной системе, Кэлахан прошла к распростёртому на сцене собственному телу. Боже, вот это месиво… Медикам из клиники явно придётся потрудиться, чтобы восстановить голову сенатора — и её прекрасное лицо.

Между тем кибертело сенатора констатировало уровень разрушения, не совместимый с жизнью бионосителя, и отключило насос, качавший по искусственным артериям физиологический раствор. Этот факт зафиксировал крохотный детонатор, имплантированный вчера вместе со взрывчаткой подкупленным медиком.

И на президентских выборах в этом году победил кто-то другой.

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал рассказа «Аниматроник» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «Аниматроник» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Рассказ: Лики моря

2008-05-15T15:42:43Z

Лики моря
Выйдя из дома и даже не потрудившись закрыть за собой дверь, Хосе де Марко направился вниз по улице — к морю. В их городке двери редко запирались, а уж в дом его отца, окружного судьи, всегда были нараспашку — в любой час дня и ночи каждый мог рассчитывать здесь на помощь.

Кроме преступников, естественно.

Как говорили в народе, есть три способа восстановить справедливость — де юре, де факто и де марко. Преступления в городе случались не часто — мало кто желал бы оказаться на суде Мануэля де Марко обвиняемым.

Остановившись, чтобы вытряхнуть камешек из сандалии, Хосе ухмыльнулся — может, в спокойствии их городка была и его заслуга?..

— Удачного тебе дня, Хосе Боливар Рамирес де Марко, — старуха Лусия, не смотря на ранний час уже устроившаяся на скамье перед своим домом погреть косточки, выпустила кольцо дыма изо рта, степенно кивнула мальчику и вновь сжала губами длинную курительную трубку.

— Спасибо, тётушка Лусия! — придерживая соломенную шляпу за поля, Хосе поклонился древней старухе в ответ на искреннее пожелание. Сколько Лусии было лет на самом деле, Хосе не знал — но крепко подозревал, что таких больших чисел он в школе ещё не учил.

Мальчик продолжил свой путь, щурясь от ослепительного света летнего солнца, отражённого белым камнем стен домов. Дома утопали в зелени — и если бы не это, подумал Хосе, люди на улице вовсе бы ослепли.

Но сегодня люди предпочитали сидеть дома. Иногда из окон и дверных проёмов раздавались приветственные возгласы детей и взрослых — сына окружного судьи знали в городе так же хорошо, как и самого отца — и Хосе улыбался и махал загорелой рукой в ответ. И продолжал свой путь к морю в одиночестве — никто не решался присоединиться к нему, люди лишь неотрывно смотрели ему вослед.

Мальчик прекрасно их понимал.

Сегодня на каменистом берегу, зажатом меж отвесных скал, не было ни души. Даже чайки куда-то подевались. И никаких следов вчерашнего происшествия — впрочем, мальчик и не рассчитывал их увидеть.

Хосе сбросил сандалии возле лодок, вытащенных как можно выше линии прибоя, и пошёл к морю, осторожно ступая по уже успевшим нагреться камням. С моря дул лёгкий бриз, оставлявший на губах привкус соли, и мальчик на миг пожалел, что оставил рубашку дома, придя на берег в одних шортах. Правда, рубашка вряд ли пережила бы сегодняшний день, а к полудню всё равно станет жарко до невозможности.

Впрочем, не хотелось бы проторчать здесь до полудня.

Зайдя по колено в воду, мальчик остановился, скрестив руки на исчерченной старыми и новыми шрамами груди, и огляделся по сторонам. Вокруг, на сколько хватало глаз, простиралась морская гладь — нигде ни пятнышка, ни всплеска. Похоже, даже рыба куда-то ушла. Вздохнув, Хосе нагнулся к воде, собирая со дна гальку. Хоть какое-то развлечение.

Мальчик принялся методично швырять камни, каждый раз выжидая несколько секунд после падения метательного снаряда в воду. Море на обстрел никак не реагировало. Вскоре камни закончились, и Хосе, прищурившись, бросил взгляд на высоко поднявшееся над горизонтом солнце, почёсывая почти затянувшийся шрам на плече. Может, он пришёл слишком поздно?..

Не успел мальчик додумать эту мысль до конца, как вода вокруг него внезапно почернела и вспенилась. Что-то опутало ноги мальчика, будто он угодил в таз с мокрым бельём, и обожгло кожу таким холодом, что Хосе едва удержался от крика. «Водоросли», — догадался он, и в тот же миг из воды с громким шипением вынырнуло чудовище.

— Наконец-то, — пробормотал Хосе, и чудовище замерло, будто наткнувшись на невидимую стену. — Вы ведь ундина, правильно? — в голосе мальчика послышалось облегчение — предчувствие, возникшее после вчерашней гибели той маленькой девочки, не оправдалось: — Не утопленница?

Виновница сегодняшнего запустения на берегу оскалилась, попытавшись изобразить улыбку. Водоросли под водой сжались вокруг лодыжек Хосе, но тут же ослабили хватку — этот мальчик почему-то вызывал у ундины смутную тревогу, лишавшую подводное чудовище уверенности.

— Верно, мальчик. Я ундина, — слова разлились над морской гладью настоящей музыкой, так не похожей на голодное шипение минутой ранее. Хосе почувствовал, как что-то тянет его к ундине — и на этот раз водоросли были совершенно ни при чём. — Хочешь пойти со мной? — ундина протянула руку, коснувшись когтистым зелёным пальцем щеки мальчика, и улыбнулась, стараясь не показывать острые клыки. Какой тёплый… сладкий… — Я знаю, ты хочешь. Ты будешь счастлив в нашем подводном царстве…

— Спасибо, — вежливо пробормотал Хосе, содрогнувшись от прикосновения. На лице у него шрамов не было, и мальчик очень хотел, чтобы так оставалось и дальше. — Но три года назад моя мама, Анна-Мария де Марко, уже приняла подобное предложение… И, знаете, по-моему, ей не слишком понравилось — а нам с папой и подавно, — Хосе настойчиво отстранил от своего лица холодную лапу чудовища. — Так что я, пожалуй, откажусь. — Ундина яростно зашипела, и Хосе почувствовал, как водоросли раздирают его кожу до крови.

Поморщившись от боли в ногах, мальчик снял с головы соломенную шляпу, перевернул и сунул её ундине:

— Подержите, пожалуйста. — Ундина поражённо замерла, держа перед собой головной убор, а мальчик быстро извлёк из шляпы два предмета. — У вас сегодня счастливый день — я постараюсь не убивать вас до конца, — привычным движением перехватив в руке серповидный обсидиановый нож с серебряной, покрытой рунами рукоятью, юный Страж берега застенчиво улыбнулся, протягивая вторую руку к ундине: — У моей мамы сегодня был бы день рождения… Если вы выживете, не могли бы вы передать ей от нас с папой вот это ожерелье?

© Шутёнок aka Ким Риона

Оригинал рассказа «Лики моря» в журнале Шутёнка.
Копия рассказа «Лики моря» в разделе Кима Рионы на Самиздате.

Статья: Deus Ex Machina

2008-05-12T17:53:46Z

Все вы, конечно же, слыхали про закон сохранения энергии. Но, вероятно, слыхали довольно-таки давно, поэтому я вам его напомню: «Общее количество энергии замкнутой системы не убывает и не возрастает, энергия лишь переходит из одной формы в другую». Школьники часто забывают уточнять, что речь идёт именно о замкнутых системах, хотя данное уточнение является ключевым.

Применительно к термодинамике этот общий закон сохранения энергии нашёл воплощение в виде первого начала термодинамики. Помимо первого, существуют также второе и третье начало, и в нагрузку — так называемое нулевое (общее) начало, гласящее, что замкнутая система неизбежно стремится к состоянию термодинамического равновесия, самостоятельно выйти из которого система не может. К этому состоянию систему ведёт однонаправленность передачи энергии (от более тёплых тел к более холодным), следствием чего является всевозрастающая энтропия (то бишь мера необратимого рассеяния энергии в данном случае), что постулируется вторым началом.

Система же есть взаимосвязь объектов (энергии, материи, информации) и процессов, и всё в нашей Вселенной является частью той или иной системы, помимо объемлющей — самой Вселенной. Это очень удобно, поскольку позволяет применить общие для систем принципы буквально ко всему — на чём, собственно, и основана такая штука, как системный анализ.

Итак, если вы продрались через определения, перейдём к следствиям. Наша с вами Вселенная с точки зрения классической физики является замкнутой термодинамической системой — а значит, её энтропия стремится к максимуму, то есть в результате вся энергия Вселенной окажется распределена абсолютно равномерно, и Вселенную ждёт так широко разрекламированная «тепловая смерть»: все макропроцессы остановятся. Правда, релятивистская физика, оперирующая гравитационными силами и рассматривающая их ключевое влияние, даёт иной взгляд на ситуацию, что придаёт нам оптимизма — всё может закончиться коллапсом. Но не будем о весёлом.

Внутри замкнутой системы Бог-творец существовать не может. Творение — акт антиэнтропийный, так что творение упорядоченной Вселенной из хаоса посредством некоей внутренней силы очевидно противоречит второму началу термодинамики. Следовательно, если мы исходим из гипотезы существования Бога, мы вынуждены рассматривать материи более высокого порядка: хотя из состояния А (что бы там ни было — Большой Взрыв или маленький чих) в состояние Б (тепловая смерть или коллапс, кому что больше по душе) Вселенная может двигаться как замкнутая система, но в состоянии А при помощи гипотетического Бога Вселенная могла оказаться лишь посредством внешнего воздействия. Иными словами, Вселенная — лишь часть Бога, источник энергии которого находится за её пределами.

Ну а если у Бога есть одна часть-Вселенная, почему бы не быть и другим?

Всё это сильно напоминает куда более близкое нам явление — творчество людей. Человек может написать книгу, и в этой книге будет часть человека-творца, однако же книга не эквивалентна человеку, её написавшему, человек куда «больше» — и вполне может написать с десяток других книг.

Каждая книга в рамках сюжета является замкнутой системой: автор располагает систему в состояние А (расставляет объекты, запускает процессы и устанавливает взаимосвязи), а потом эта система исключительно под действием внутренних сил неизбежно приходит в состояние Б (гранд-финаль). Особенно хорошо это видно на примере детективов — когда буквально каждая деталь, которой автор касается в книге, участвует в процессе и оказывает влияние на результат — логически вытекающий из всей совокупности данных. Разумеется, это если мы говорим о хорошем авторе — иначе на сцене появляется «Бог из машины».

Я часто встречал в публицистике выражение «Бог из машины», являющееся калькой с латинского «Deus ex machina» — в отношении автомобилей, суперкомпьютеров, роботов, атомной бомбы… и ни разу это выражение не употреблялось к месту. Вероятнее всего, потому, что люди банально не знают, что это выражение означает на самом деле, и вкладывают в него смысл «по ассоциации».

Латинское выражение «Deus ex machina» само по себе является калькой — с древнегреческого, а в древнегреческом всё не так просто. Древнегреческое слово «механика» изначально имело смысл «обманный трюк», а «махиной» (которая в русском языке превратилась в «машину» всего сотню с небольшим лет назад) было то, что этот трюк реализовывало. Собственно, именно отсюда в русском языке слово «махинация».

Механика и впрямь должна была казаться древним грекам чудом на грани обмана, так что нет ничего удивительного в такой двойственности значения слова. Истоки же выражения «Бог из машины» лежат в древнегреческом театре.

Если герои пьесы оказывались в безвыходной ситуации, в которую их неизбежно приводила логика повествования, то есть когда система приходила к «термодинамическому равновесию», у древнегреческого автора было три возможных выхода: выбросить пьесу в урну и начать сначала, либо переписать пьесу так, чтобы нужный финал всё-таки логически следовал из повествования, либо… прибегнуть к божественному вмешательству. Поскольку последнее куда проще (думать не надо) и эффектнее (появление божества на сцене сопровождалось всеми возможными спецэффектами того времени, и реализовывалось, как вы наверняка уже догадались, машинами), применялось оно достаточно часто, чтобы стать устойчивым выражением с не сказать чтоб положительным оттенком.

«Бог из машины» — это не машина с божественными возможностями, не машина, которой можно поклоняться, и даже не спецэффекты для явления божества, созданные при помощи машин — это банальная махинация. Это внешнее вмешательство в замкнутую систему, которое позволяет изменить её состояние произвольным образом. Естественно, зритель был не всегда доволен — какой смысл следить за развитием сюжета, если финал всё равно от него не зависит?

Искусство автора в том, чтобы создать замкнутую систему, движущуюся из точки А фазового пространства (то есть пространства состояний) в точку Б по как можно более интересной траектории. И, к сожалению, не всем авторам сие искусство даётся. Ярким примером «Deus ex machina» в современной фантастической литературе, на мой пристрáстный взгляд, является Ник Перумов. Как только его герои (иногда даже боги) оказываются в тупике, появляются новые боги или могущественные артефакты, доселе в системе никак не участвовавшие, но своим могуществом обставляющие любых «самых-самых», упомянутых до сих пор, и «разруливают» ситуацию. Махинация чистейшей воды.

Естественно, всё вышесказанное касается не только литературы, но и драматургии вообще. Посмотрите на продолжения известных фильмов — что вы увидите? Чаще всего — ничего хорошего. Потому что у автора, берущегося за продолжение, выбор не богатый. Вариант первый: взять систему в состоянии Б, где она оказалась в финале оригинала, и вести её дальше в точку В, повинуясь внутренней логике системы. Но это ведёт лишь к возрастанию энтропии (замкнутая система продолжает стремиться к термодинамическому равновесию, по увлекательности сравнимому с омутом) — и к зубной боли от скуки у зрителей. Вариант второй: «разомкнуть» систему, введя в неё дополнительные факторы извне, меняющие систему напрочь — например, соединив вселенные Хищников и Чужих.

Разумеется, более предпочтительным является второй вариант, вот только его надо ещё суметь осуществить. Весь фокус здесь в том, что автору на самом деле нужно не просто разомкнуть систему, а расширить границы системы и снова её замкнуть — то есть ввести дополнительные факторы так, чтобы они своим существованием не повлияли на траекторию системы при переходе из состояния А в состояние Б в оригинале. А иначе получится уже знакомый нам «Бог из машины», существование которого обесценивает всю логику оригинала. Чему яркий пример — Джоанн Роулинг, у которой практически каждый новый том «Гарри Поттера» содержащимися там сведениями обессмысливал все предыдущие.

Если же подытожить всё сказанное, вот к какому выводу я хочу вас привести. Написание интересной книги как замкнутой системы, в рамках которой должны быть объяснены все факты и явления книги, есть большое искусство и та цель, к которой должен стремиться литератор. А введение в повествование «Бога из машины» в каком бы то ни было виде (божеств, чудес, принца на белом коне) есть тяжкий грех, увеличивающий энтропию и приближающий тепловую смерть Вселенной.

Следовательно, если Вселенную сотворил хороший Автор (в чём некоторые сомневаются), не видать нам чудес аж вплоть до самого Конца. Одна надежда — Автор может написать Продолжение.

© Шутёнок aka Ким Риона

Картинка взята отсюда. Статья взята из головы Шутёнка — и все ошибки, равно как и гениальные озарения, целиком на его совести.

Оригинал статьи «Deus Ex Machina» в журнале Шутёнка.
Копия статьи «Deus Ex Machina» в разделе Кима Рионы на Самиздате.